Страница 11 из 36
- За землю.
- За землю! Деревня. В облака оно садится. А еще обрати внимание, какое сегодня красное солнце. Это все к ненастью.
- Точно, быть дождю, - вдруг раздался голос за нашими спинами. От неожиданности мы вздрогнули. Бесшумно подошедший Егор Михайлович повторил: - Быть дождю. Дюже кости мои разболелись: к ненастью.
Глава 8
1.
- Не куришь, Васильич? - спросил Бирюков, усевшись на траву рядом с нами. - Правильно. А я вот так и не смог бросить, теперь, наверное, уже поздно.
Мы помолчали.
- Я ведь чего пришел, - в очередной раз затянувшись папироской, произнес Егор Михайлович, - хочу завтра Машу к себе домой пригласить. Завтра, видать, дождь на весь день зарядит, мои Белка и Стрелка вместо луга в хлеву стоять будут, а мне бездельничать не с руки - займусь плетением. Ты же хотела научиться корзины плести, - обратился старик к моей дочери.
- Ой, здорово. Пап, мне можно будет пойти к Егору Михайловичу?
- Конечно, дочка. Только учись лучше. Кто знает, может, это твой кусок хлеба будет.
- Зря смеешься, Васильич.
- Если смеюсь, то самую малость. В жизни и впрямь все пригодится.
- Это точно, - согласился старик.
- Егор Михайлович, а мы будем лапти плести? - спросила Маша.
- Ишь, какая егоза. Не торопись. Корзины освоишь - перейдем к лаптям.
- Вот что, корзиночница, - обратился я к дочери, - по-моему, тебе давно пора спать. Давай-ка в постель, а то завтра тебя не поднять.
Когда мы остались со стариком вдвоем, я думал, что он быстро уйдет. Раньше Бирюков не удостаивал меня длинными разговорами. Однако на сей раз он явно не торопился.
- Славная у тебя дочка, Васильич. - Старик закуривал уже вторую папиросу. - Уважительная, к людям ласковая. Только ведь люди разные бывают. Есть и такие - на устах улыбка, а в сердце яд змеиный.
- Послушайте, Егор Михайлович, мы в Мареевке живем всего ничего. Но с первых дней о каких-то нехороших местах слышим. Не наговариваете вы на родную деревню?
- Так я тебе, Васильич, только дочь твою похвалил.
- Темните, Егор Михайлович, а за добрые слова о дочери спасибо. Она меня тоже радует. Только смотрю на нее и думаю, не слишком ли она у меня общительная.
- Умный ты мужик, Васильич, все правильно понял. Маруся у тебя совсем ребенок - считает, раз она к человеку со всей душой, то и он к ней так относится. А вот о проклятиях разных... Не знаю, может, все это суеверия... Посуди сам: на моей памяти в твоем теперешнем доме три хозяина жило. И ни один ведь своей смертью не помер. Пойдем дальше. У меня в жизни тоже все наперекосяк шло.
- Думаете, это связано с конкретным местом?
Старик посмотрел на меня долгим взглядом, затем горько усмехнулся.
- Думаю, что и с местом тоже. Если бы я... - Неожиданно Егор Михайлович осекся, затем встал и бросил в траву недокуренную папиросу. - Ладно, идти мне надо. А то я и так чересчур разболтался. Да, и скажи Маше, чтобы кота с собой не тащила. Мой Полкан чужих котов терпеть не может.
2.
Мы с Бирюковым оказались правы: с утра действительно зарядил по-осеннему нудный дождь. Проводив дочь к Егору Михайловичу, я занялся просмотром бумаг, которые мы с Машей нашли на чердаке дома. Увлекся так, что совсем не заметил, как промчался день. А Маши все не было. Накинув плащ, я отправился к Бирюкову. Обычно, стоило открыть калитку перед домом Егора Михайловича, как тебя оглушал басовитый лай Полкана. Но, видимо, дождь утомил и этого неусыпного сторожа. Дверь была открыта. Уже с порога до меня донеслись голоса - один - детский, другой стариковский. Вскоре я мог лицезреть следующую картину: на кухне Егора Михайловича и там и сям валялись ивовые прутья. Друзья-корзинщики сидели на низких табуретках, причем Машка от старания даже высунула язык.
- Бог в помощь, - подал я голос.
- Привет, папа! Посмотри, я сама эту корзину сделала. Ну, почти сама.
- Ты хоть ела что-нибудь?
- Обижаешь, Васильич, - улыбнулся Егор Михайлович. - Мы щец похлебали, картохи пожарили. Она у тебя молодец. Будто всю жизнь корзины плела.
- А это совсем нетрудно оказалось. - Маша говорила и продолжала работу. Видимо, ей очень хотелось закончить ее сегодня. - Пап, мне минут двадцать осталось. Подождешь?
- Ну, что с тобой делать? Ты не утомила Егора Михайловича?
- Наоборот. Мне с ней интересно. Я ей про корзины, она мне сказки рассказывает.
- Сказки?
- Не совсем так, папа. Я объясняла Егору Михайловичу твою теорию.
- Мою теорию?
- Да, про то, что каждая сказка - это как шифр.
- Ах, вот оно что! Ну и как, Егор Михайлович, убедила вас Маша?
- Пока не совсем. Чудно это как-то. Я всю жизнь думал, что сказки для забав существуют или уму-разуму нас, неграмотных, учат.
- Просто это еще непривычно для вас, Егор Михайлович, - не прекращая работы, откликнулась Маша.
- Дочь, а какую сказку ты рассказала сегодня?
- Про Марью Моревну.
Еще в Сердобольске я на примере этой сказки старался показать Маше тайный подтекст народных сказаний. История Ивана-царевича, его жены, прекрасной Марьи Моревны, трех сестер, трех зятьев, борьба героя за освобождение жены от власти Кощея Бессмертного в моем представлении являлась историей наших предков, переданной в символических образах. Признаюсь, было приятно, что Маша так сильно прониклась моими мыслями и несла их в народ - в лице Егора Михайловича. Но "народ" скептически улыбался:
- Ежели вас послушать, господа хорошие, кто-то дюже умный сказку сочинил в надежде, что лет через тысячу мы ее поймем. А понял один ты, Васильич. Может, придумываешь все? Ну, вот, скажем, Кощей. Сейчас всякие ужастики по телевизору показывают, а, по-моему разумению, в те времена, когда книг не было, Кощей таким ужастиком и являлся.
Маша, услышав это, даже отложила в сторону корзину.
- Для вас, Егор Михайлович, Кощей - сказка, а для наших славянских предков - это... это.
- Реальность, - подсказал я нужное слово.
- Реальность. Как и Змей Горыныч. Это зашифрованный образ врагов, с которыми мы тогда сражались.
- Ну, хорошо. Допускаю, что Кощей - это какой-нибудь царь басурманский был. Тут я согласен: пограбили они Русь вволю. А все эти зятья? Один вроде как орел, а вроде и человек, другой ворон, третий сокол. Это что, не сказка?
Право слово, было немного забавно наблюдать, с какой горячностью моя тринадцатилетняя дочь объясняла пожилому человеку, что такое тотем, язычество и представления древних людей о предках-прародителях. Я уже собирался помочь Маше в ее диспуте, как вдруг одна мысль, точнее догадка, молнией пронеслась в голове.
- Папа, случилось что? - увидев мое изменившееся лицо, спросила Маша.
- Что случилось? Нет, ничего. А впрочем... Слушай, дочь, пошли домой. Надо ужин готовить. Завтра доделаешь корзину.
Старик удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Прощаясь, я спросил его:
- Скажите, Егор Михайлович, а давно нашу гору зовут Тихоновской?
- Да, почитай, всю жизнь.
- И по-другому не звали?
- По крайней мере при моей бабке, царствие ей небесное, гору звали Тихоновской. Говорят, казак здесь первым дом поставил, Тихоном звали.
- Понятно. Марей, Тихон. Ну, ладно, спасибо за рукодельную науку. Если не возражаете, Маша к вам будет изредка приходить.
- А почему изредка? Пусть чаще приходит, - ответил старик.
3.
Домой я не шел, а почти бежал. Бросив у порога плащ, сразу направился к книжной полке.
- Где она?
- Папа, что ты ищешь?
- Сказки. Обложка коричневая такая.
- Ты "Марью Моревну" ищешь? Так бы и сказал. Вот она, на тебя смотрит. Пап, ты меня пугаешь.
- Все нормально, дочка, все нормально. Нет, не нормально, великолепно! Вот, слушай: "Остался Иван-царевич один; целый год жил без сестер, и сделалось ему скучно. "Пойду, - говорит, - искать сестриц". Собрался в дорогу, шел, шел и видит - лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич: "Коли есть тут жив человек - отзовися! Кто побил это войско великое?" Отозвался ему жив человек. "Все это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна". Пустился Иван-царевич дальше, наезжал на шатры белые, выходила к нему навстречу Марья Моревна, прекрасная королевна: "Здравствуй, царевич, куда тебя Бог несет - по воле аль по неволе?" Отвечал ей Иван-царевич: "Добрые молодцы по неволе не ездят". Ты посмотри, как наш Ваня ей славно ответил...