Страница 54 из 84
Мы не верим в благодать. Она для нас эфемерна, нереальна. А закон - реален, это вам любой юрист скажет.
А на Афоне живут по благодати. Вот и вся разница.
Но неужели в мире совсем нет благодати?
- Всё возможно, - повторил отец Николай. -Ну, допивайте да будем вас провожать: гостям-то два раза рады. Мы отдыхать по кельям, а вы -дальше. Вы куда, в Ватопед?
- Хотелось бы, только, говорят, туда просто так не принимают.
- Примут, куда денутся...
- Здесь же недалеко? Мы по карте смотрели, часа два идти?
- Тут всё рядом... Вон, приезжали к нам в прошлом месяце гости, звонят: мы уже на пристани, часа через два будем. Я им говорю: дай Бог, чтобы через семь добрались. Так и вышло: ходили, плутали, и дорога, вроде, знакомая, а так через семь часов только и пришли.
- А у вас сотовый есть? - спросил отец Борис.
- А как же, - и отец Николай, словно фокусник, извлёк из недр подрясника чёрную коробочку.
Чёрный прямоугольник (чуть не сказал «квадрат») так дико смотрелся в руках старца. Не то чтобы эта вещь вдруг разрушила всё очарование Ксилургу, но она казалась неуместной, лишней, как рояль на деревенской свадьбе.
- Только я им не пользуюсь, так, эсэмески шлют мне...
И слово «эсэмески» не ожидал я услышать от старца. А с другой стороны, что такого? Владеет терминологией.
- Помолимся.
Мы встали из-за стола. Помолились. Вышли на улицу. День был чист и прозрачен.
- Идите костницу посмотрите - очень полезно, - предложил отец Николай и объяснил, как выйти за монастырь и как спуститься в небольшой подвальчик. - Там открыто, - добавил он.
Это оказалось как раз недалеко от площадки, с которой мы наблюдали рождение дня.
- Пойдём, - потянул я товарища, заметив, что тот мешкает.
- Я был там уже... - немного виновато признался Алексей Иванович.
- Когда?! - Я и в самом деле возмутился: как он мог скрыть от меня и сам, втихаря!
- Возвращался утром, и отец Николай тут стоит. Думаю, он догадался, куда я ходил. Только ничего не сказал, а отвёл в костницу. Ты иди, а мне поговорить с ним надо...
Последнее меня возмутило ещё больше: он уже и «поговорить» договорился - и опять втихаря! Он, значит, будет беседовать (я покосился - отец Николай присел на лавочку, стоявшую у дверей трапезной, и гармонично вписался в благодатную картину чистого и прозрачного дня), а я, значит, - в костницу. Я тоже хочу поговорить со старцем!
- Иди, иди, - так, чтобы слышно было только мне, говорил Алексей Иванович.
- Ну, вы идёте?! - прикрикнул из разлома в стене отец Борис.
Если мы сейчас пойдём к старцу вместе, то
Алексей Иванович никогда не скажет ему то, что скажет без меня. И тот не скажет ему того, что надо знать только ему.
- Идём! - крикнул я и поспешил за отцом Борисом.
4
Костница133 не произвела на меня впечатления. Может, оттого, что не удалось поговорить со старцем, а Алексею Ивановичу удалось. Какая-то чуть ли не юношеская ревность терзала меня. И потому, что я понимал, насколько глупы и мелочны юношеские обиды, а теперь вот эта глупость и мелочность всплыли во мне, было ещё досаднее.
В общем, костницу такой я и представлял. Сложенные в кучу черепа, над ними надпись: «Мы были такими, как вы, вы будете такими, как мы». Ну, и ещё достаточно свободного места, ещё на пару таких пирамид хватит. В уголке стоял аналой, висели иконы, горела лампада, стояла подставка под книги. Видно было, что здесь часто молились. Мне даже представилось, что, может, в храме братия служит только по воскресным и праздничным дням, а так молится здесь. Замусоренный умишко сразу извлёк «бедного Йорика», хотя, впрочем, почему «замусоренный»: «Где твои губы, где твои улыбки, где твои шутки»? - между прочим, весьма христианский текст. Я сфотографировал отца Бориса и Серёгу на фоне черепов и стал выбираться наверх.
В костнице удивило, пожалуй, лишь то, что черепа, сложенные в пирамиде, показались маленькими, как бы детскими, младенческими... И потом - их была целая пирамида, а живых в Ксилургу - три человека, тоже не вязалось, словно эти детские черепа были нездешние, специально явленные тут для пущей молитвы скитникам. «Это вифлеемские младенцы, - отчего-то подумалось мне, - и число примерно то же».
Мне, конечно, хотелось пойти побыстрее к сидящему на скамеечке у трапезной отцу Николаю, но я понимал, что это лукавый меня торопит, чтобы явился в самый неподходящий для Алексея Ивановича момент. И я пошёл на открытую площадку. Солнце уже поднялось высоко и старалось вовсю - день обещал быть жарким. Вот ведь какая тенденция: как в греческий монастырь идём - солнце, как в русский - так дождь.
И ещё я подумал, что Алексею Ивановичу беседа со старцем нужнее. У меня-то что: дома -слава Богу, сын не болеет, в храм ходит, вот теперь девочку ждём, жена как раз ушла в декретный... Работа... а что работа... Хотелось, чтобы работа стала служением. Но от кого это зависит? От меня. В конце концов, служить можно на любом месте, куда бы ни поставил Господь.
Мне бы исполнить. А вот - что исполнить? В чём моё задание на Земле? В том, что оно есть, я не сомневаюсь, иначе зачем бы мне и появляться на свет. Но вот в чём промышление обо мне? Ведь чтобы исполнить, надо знать. Или не обязательно?
С другой стороны - чего мудровать-то: не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца и мать и люби ближнего своего, как самого себя134. Всё просто. Но всегда хочется узнать: чего ещё недостает мне?
А ведь страшно услышать конкретный ответ, потому что придётся исполнять.
И так ли уж я не убиваю, не прелюбодействую, не краду, не лжесвидетельствую, почитаю отца и мать, про ближних вообще говорить нечего...
- Красота-то какая!
Я обернулся и увидел счастливое лицо отца Бориса. И такой он был светлый и радостный, что мне стало стыдно за все насмешки над ним, захотелось прощения попросить.
- Сделать бы здесь три кущи, да? - произнёс он, не зная, что сказать.
- Да, - и не стал ничего просить.
- А придётся уходить-то...
- Придётся.
- Ничего, Пётр, Иаков и Иоанн, как ни хотелось остаться, а тоже с Фавора сошли, а свет в них остался.
Я не знал, как реагировать на такое сравнение, и промолчал.
- Когда пойдём-то?
- Да вот Алексей Иванович с отцом Николаем поговорит, да и можно идти.
Зря я, наверное, так с ближним, надо было помягче, можно было ещё потянуть время, но, видимо, ревностный червячок никуда не делся, продолжал точить и завистливо обращаться в сторону лавочки у трапезной, иначе зачем направлять туда другого? То есть, если и мешать, то пусть это буду не я. Но получилось языком - главным врагом моим.
- Вот ведь - везде успевает, - то ли восхитился, то ли возмутился отец Борис.
- Значит, именно ему надо, - попытался я защитить не столько Алексея Ивановича, сколько себя.
- Я бы тоже хотел с отцом Николаем поговорить, - вздохнул Серёга.
Солнце начинало припекать.
- Пойдём, - сказал отец Борис. - Он уже долго разговаривает.
И мы пошли: отец Борис, Серёга и, прячась за их спинами, я.
Старца мы застали одного под сенью балкончика второго этажа в самом мирном расположении духа.
- Сходили? - обратил внимание на нас отец Николай и поднялся с лавочки.
Отец Борис как духовный представитель нашей троицы, стал делиться впечатлениями, получалось у него восторженно и оттого сумбурно, но главное - искренне.
Отец Николай минут пять слушал, потом снял с головы скуфейку и протянул отцу Борису.
- Примерь.
Отец Борис снял свою, передал её Серёге и водрузил на главу скуфью отца Николая. Покрутил головой туда-сюда и констатировал:
- Как раз!
- Вот и носи.
Я думал, отца Бориса разорвёт от переполнивших чувств. Там, на площадке, он хоть про три кущи вспомнил, а тут разводил руками, хватал по-рыбьи ртом воздух, но нужных слов не находилось, наконец, спросил:
- А как же вы?
- Да мне ещё принесут.
- Благословите! - и отец Борис пал на колени.
- Ну-ну, - тот благословил и спросил: - А к чудодейственной иконе прикладывались?
- А у вас есть чудодейственная икона?! - воскликнул отец Борис, и его лицо осветил трепетный страх, видимо, представил, что ему сейчас за скуфейкой и икону пожалуют.
- Пойдёмте.
И мы пошли за отцом Николаем в храм.
Икона находилась на левом клиросе, как раз рядом с ней я стоял службы. Это была большая икона Богородицы в светлом окладе, унизанная ниточками с дарами. Конечно, мы обратили на неё внимание, когда ещё обходили храм в первый раз. Она выделялась даже не множеством ниточек с дарами, а, если так можно сказать, русскостью. Она была печальна и светла одновременно. Самое лучшее в православии никогда не вызывает одного определённого чувства. Их всегда много и они разом касаются тебя - ты только отзывайся. Но вот эта печаль и этот свет вместе -это русское.