Страница 34 из 84
- Что ж другой-то не пошёл? Неинтересно? А такой праведный на вид, так прикладывался везде, а тут не пошёл...
- Устал... - извинительно отвечал батюшка.
Я вспомнил утомлённое лицо смиренного батюшки, который, наверное, настрадался от окружающих разговоров, смеха, басен, отвернулся, поди, сейчас к стене, закрылся с головой от всех подушкой и молится.
- Знаете, - обратился я к травнику, - спасибо вам, конечно, это всё здорово, что я записал, но тут нам экскурсию обещали...
- Да-да, конечно, - как-то быстро согласился трапезарий и протянул пакет: - Это вам.
- Что это?
- Виноград, яблоки, кушайте, очень полезно.
«Ага, мне с сахарным диабетом только виноград и трескать», - подумал я, а вслух сказал:
- Подождите, - и опрометью бросился наверх.
Растормошив рюкзак, извлёк очередную бутылку, виноград вывалил на газету, в которую она была завёрнута, бутылку же переложил в чёрный пакет, в котором принёс виноград, и выскочил на улицу.
Нет, сначала сказал молча наблюдавшим за моими действиями хохлам: «Угощайтесь!» - указал на виноград, а потом - выскочил.
Травник внимательно разглядывал Алексея Ивановича, тот не сдавался и тайн не выдавал.
- Возьмите, это от нас, - передал я пакет.
- Спасибо, - ответил травник и растворился в наступающих сумерках.
А Алексей Иванович наконец-то захохотал. Даже экскурсионная группа, отошедшая немного вперёд, остановилась и удивлённо обернулась. Так мы их и догнали.
- Можно с вами? - попросил я, стараясь прикрыть всё ещё сотрясающегося Алексея Ивановича.
- Что это вас так развеселило? - подозрительно спросил монах.
- Да мы тут сейчас с вашим травником общались, - пояснил я и добавил: - Весьма неординарная личность.
- A-а, с Николаем, - облегчённо вздохнул монах, поняв, что смех не имеет к нему отношения. - Присоединяйтесь, а то вот тут некоторые устали, видите ли... Можно подумать, каждый день на Афон приезжают... - Но мы уже выходили за ворота монастыря.
Лёгкая вечерняя дымка приспустилась на Афон. Ещё было светло, но окружающее уже поменяло краски, словно приставил к глазам стёклышко, нельзя сказать, что всё вокруг померкло, скорее, наоборот, обострилось и приобрело налёт таинственности и юношеской мечтательности, когда грезится о дальних странствиях, приключениях и морских пиратах.
Сразу за стенами монастыря потянулись двухэтажные домики, как-то необъяснимо похожие на рабочие посёлки подле какого-нибудь кирпичного заводика в глубине России. Было едва уловимое ощущение временности этих жилищ, тем более в видах могучего монастыря, и в то же время не покидало чувство, что эти времянки могут простоять века. Мне вдруг показалось, что они стоят тут со времён Пелопонесской войны, а то и долее. Да и так ли уж давно была та война?
- Здесь рабочие живут, - пояснил монах.
- Какие рабочие? - удивились мы.
- Строители, в основном, ну, подсобные разные, кто монастырю помогает.
- И Николай тут живёт?
- Травник который?
- Ну да, травник.
- И Николай.
- А давно он тут живёт?
- Осторожно, тут ступенька. А теперь срежем немножко, пройдём за домами.
Свернув с дороги, мы перелезли через заборчик, потом прошли сквозь заброшенный сарай, выбрались на крышу другого домика, прошли по ней, спрыгнули - прямо казаки-разбойники какие-то. А куда мы, собственно говоря, идём?
- Вот, здесь старинное кладбище, - сказал монах, обводя рукой небольшую поляну, и правда, увенчанную несколькими приземистыми крестами.
- А мы слышали, что умерших монахов в яму складывают, а потом достают и смотрят, сгнили кости или нет?
- Какая яма! - усмехнулся нашему невежеству монах. - Вот через три года откопают и действительно посмотрят: если кость желта, то череп переносят в усыпальню, а если черна, то считается, что Господь не принял инока, кости закапывают снова и начинают усиленную молитву. А я вас привёл к могиле недавно почившего старца. Очень почитаемый был старец... - монах оборотился к одному из крестов и замолчал.
Мы, действительно, стояли у креста, но никакого привычного холмика не было, земля была ровной, только видно, что её недавно тревожили. Мы перекрестились и не знали, что делать дальше.
- Ну, что стоишь, - обратился монах к батюшке. - Давай литию отслужим. Или наизусть не помнишь?
Батюшка немного смутился.
- Как же не помню?
- Ну так начинай. Только погоди, свечи зажечь надо. - Перед крестом и в самом деле стояло три свечи. - Спички-то есть?
Спичек ни у кого не оказалось.
- Э-эх, - досадливо вздохнул от нашей никчёмности монах.
- Зажигалка есть, - сказал Алексей Иванович.
- Куришь? - спросил монах.
- Борюсь.
- Ну-ну, зажигай.
Алексей Иванович зажёг свечи, и они загорелись ровно и ярко.
- Начинай, - дал команду батюшке монах, и тот, уже поборов смущение, возгласил.
Я, конечно, подозревал, что в могучем теле рыжего батюшки должен обитать могучий голос, но он превзошёл все ожидания. Воздух дрогнул, и свечи трепетно поклонились. А потом по полянке потёк ветерок. Это было настолько явственно и неожиданно, что все восприняли ветерок именно в связи с тем, что начали служить литию. И ветерок усиливался и словно тоже участвовал. Его дыхание чувствовали все, он заглядывал в лица, и каждый старался подпевать батюшке. И свечи теперь не стояли прямо, как часовые, а ласкались ко кресту, но не гасли.
Мне хотелось спросить монаха: когда умер старец? Не душа ли его сейчас заглядывает нам в глаза? Но, захваченный пробирающим басом, не мог нарушить чудесную службу. И чувствовалось, что каждый из нас испытывает это неожиданное прикосновение иного, даже батюшка раз поперхнулся, но тут же выправился и с большим усердием выводил «Со святыми упокой».
Пропели «Вечную память», и ветерок стих.
Несколько секунд все стояли в замешательстве, каждый, наверное, хотел спросить и поделиться о ветерке, но не решался, как ученики не решались спросить Христа на Тивериадском море: кто Ты?84
- Пойдёмте дальше, - привёл нас в чувство монах.
Честно говоря, уже никуда не хотелось идти. Сумрак всё более скрывал окружающий мир. И если в начале нашего выхода за ворота монастыря прогулка наша казалась романтичной, то теперь мистический трепет, охвативший всех на полянке, всё больше покалывал холодком.
-А правда, что когда стемнеет, ворота монастыря закрываются?
- Правда, - ответил монах.
- А как же мы пройдём?
- Ну, меня-то пустят.
- Вас-то пустят, а нас?
Монах даже остановился от такой постановки вопроса и внимательно посмотрел в темноту, стараясь разглядеть задавшего такой глупый вопрос. Алексей Иванович спрятался за мою спину, а я всем видом показывал, что не способен на такую бестактность.
- Вы же со мной... - то ли утешил, то ли ещё больше нагнал страху монах, одно было ясно, терять нам его и впрямь нельзя.
-А куда мы идём? - вдруг озадачился вопросом старший комсомольский работник.
Лучше бы он не спрашивал.
- На капище, - спокойно ответил монах, - где язычники приносили кровавые жертвы*5, - а мне показалось, что, поднимаясь в гору, он прибавил в скорости и пытается оторваться от нас.
Невольный холодок прокатился по телу, я сглотнул слюну и в то же время почувствовал, что это не просто холодок, а с моря поднимается ветер. Самый настоящий холодный пронизывающий ветер, причём так резко и неожиданно. А монах забирался выше по огромным, неестественно выложенным, видимо, ранее в некое подобие пирамиды, но со временем рассыпавшимся валунам. Наконец он замер, поднявшись много выше нас. Ветер, набравший мощь, трепыхал подол его рясы, одной рукой монах придерживал скуфью, другой ткнул себе под ноги.
- Вот тут стоял идол! - возгласил он, и я слегка пригнулся, ожидая, что сейчас обязательно сверкнёт молния и грянет гром.
Однако ничего подобного не случилось. Монах слез с идольского места. И всё так же придерживая скуфью, стал рассказывать, показывая на тёмные места, хотя ветер раздирал его слова, комкал, как неудавшийся черновик, и выбрасывал в море, так что рассказ экскурсовода разобрать было трудно, но мы, в общем, поняли, что тут было капище, место идола мы видели, вот там, где несколько валунов поменьше образуют некое подобие креслица, был жертвенник, там приносились человеческие жертвы, это были молодые красивые девушки, и кровь их стекала вон по тем желобам... Здесь вся земля пропитана кровью. Но святой Афанасий разрушил капище и посадил кипарис. Вот он - огромный, даже и не похожий на привычный, похожий на часового, кипарис этот раскинул ветви, словно даёт покров всем с верою притекающим. Он пророс сквозь камни, и Афанасий построил здесь келейку. Отсюда начался монашеский Афон.