Страница 2 из 84
Не знаю как, но с вершины Горы я увидел, что в операционную быстро вошли два человека: один был похож на Мичурина, каким изображают его в школьных учебниках, другой - мой духовник, с которым я уже года три толком не общался.
- Он нам нужен, - сказал духовник, и меня сняли с Горы.
Потом я спрашивал, кто ещё приходил в операционную? Никто, говорят, не приходил. Может, скрывают?
Врачи тем временем приступили к телу, а я понял, что сейчас меня разберут по винтику, по клеточкам, вычистят, выметут, выбросят все мои страсти, страстишки, а потом соберут чистенького, опрятненького, стерильного, как упакованный памперс, - и делай со мной, что хошь. И стало так жаль себя прежнего. Грехов стало жаль. Пива, футбола, чего там ещё...
Ну ладно, вздохнул я, раз уж по-другому не получается... и стал рассказывать врачам, какие у меня замечательные жена и сын.
В общем, я так понимаю: священники и семья меня вымолили.
Потом я ещё три месяца мыкался по больницам. Жена в это время вела исключительно подвижническую жизнь, что периодически нашим русским женщинам делать приходится. Дай Бог им за все их труды утешение.
Одно таскание каждое утро кашки, а вечером бульончика чего стоит. А надо было ещё отводить сына в садик, ехать на работу, там, собственно, работать и потом ещё в садик за сыном. Я, было, как стал более-менее ходячий, изъявил желание посещать больничную столовую, на что заведующий хирургическим отделением замахал руками: «Ты что! Эту пищу и здоровым-то есть нельзя!» Вообще, надо признать, врачи ко мне относились бережно и с любовью - всё-таки статистику я им подправил.
После больницы больше всего хотелось отблагодарить жену, только я не знал, как. Просто сказать: «Я тебя люблю», - в голову не приходило. Хотелось чего-то эффектного. А тут выяснилось, что у нас завелись деньжата. Получалось, что на лекарства уходило меньше, чем на футбол и пиво.
И мы семьёй поехали в Италию. На всякие хождения по магазинам жене была выделена аж тысяча евро, но она опять удивила (как всё-таки мало мы знаем любимых), заявив: «На нашем рынке я куплю и дешевле, и лучше». Я старался ни в чём семейству не отказывать, но запросы оказались скромны и дальше мороженого и гондольеров не зашкаливали, так что большую часть я привёз домой.
«Как раз и на Афон хватит», - само собой подумалось мне.
- Вот и хорошо, - согласилась жена.
С этого времени я уже точно знал, что попаду на Афон. И, что удивительно, я не предпринимал никаких особых усилий, всё шло своим чередом и устраивалось само собой. Мне только не надо было мешать плавному течению обстоятельств.
Для начала я переговорил с теми, кто собирался ехать на Афон год назад. Трое всё-таки съездили в Грецию, но на сам Афон не попали, их прокатили вокруг полуострова, зато побывали в Бари и приложились к мощам святителя Николая. И слава Богу.
Общее впечатление выразил один из путешественников:
- Больше никуда не поеду. Уж лучше к отцу-настоятелю в деревню. Башка наутро болит так же, но денег затрачиваешь гораздо меньше.
С самим отцом-настоятелем состоялся примерно следующий душевный разговор.
Был август, братия монастыря качала недалече в хибарке мёд, а мы, сидя на терраске в тени «энте-вешной» тарелки, любовались недавно поднятыми на новом храме куполами, лениво отгоняли мух от тарелки с нарезанным арбузом и предавались излюбленному русскому занятию - мечтали.
Отец-настоятель сподобился-таки побывать на Афоне в составе официальной делегации с Владыкой и пытался делиться впечатлениями. Почему «пытался»? Потому что, о чём бы я его ни спросил, он умиротворённо зажмуривал глаза и становился похож на Саваофа, каким его изображают в детских книжках, в седьмой день творения, затем, будто это он создал и хибарку с качающей мёд братией, и арбуз, и этот августовский день, благостно отвечал:
- Хорошо.
- Так поедем...
Отец-настоятель покосился на хибарку. Там кипела работа.
- Денег надо.
Мёд батюшка раздаёт бесплатно. Сначала -Владыке, потом - духовнику, потом - монастырям, потом - честным отцам, потом - своим отцам, потом - клиру, потом - прихожанам. Зная, сколько народа утешает батюшка, Господь посылает мёд в неимоверных количествах.
- Найдём, - настаивал я (у самого-то уже были).
- У Владыки отпрашиваться надо... А я храм ещё не достроил, - и он снова залюбовался сияющими новенькими куполами.
- Ладно, нет - так нет. Мы решим с датой, а там, кто хочет, пусть присоединяется.
Мы помолчали. Солнце спустилось к лесу и купола огненно вспыхнули.
- Благодать-то какая... - чувственно произнёс отец-настоятель и добавил любимое: - Хорошо-
Потом пригнулся ко мне и шёпотом, хотя вокруг нас, кроме мух, живых тварей не было, спросил:
- А Алексей Иванович курить-то не бросил?
Я успокоил батюшку.
Тот задал следующий провокационный вопрос. Я снова не разочаровал.
- Не отказывается.
- Да... - протянул батюшка, полной грудью вдыхая вечернюю свежесть, замешанную на медовом духе. - Хорошо бы вот так пройтись с Алексеем Ивановичем по Афону...
И в этот момент я понял, что нам с Алексеем Ивановичем придётся ехать вдвоём. Отец-настоятель в ночь поехал на пасеку за новой порцией мёда, я лежал в пустом доме, утопая в пуховой перине, словно в облаке, и думал: может, оно и к лучшему? И я поехал к Алексею Ивановичу - в нём я не сомневался.
Три дня, пока я гостил у него, он говорил об Афоне, как будто поездка - уже дело решённое и надо обсуждать не то, как мы туда попадём, а что брать с собой. И оттуда - тоже. Узнав, что супруга моя беременна, он аж подскочил:
- Тебе точно надо быть на Афоне. Хотя бы потому, что ты должен привезти Пояс Богородицы для жены. И ты попадёшь, потому что тебе надо. А я пойду с тобой прицепом.
Я проникся ответственностью: теперь и прицеп тянуть надо, а когда понимаешь, что судьба других зависит от тебя - это великая сила.
Возвращаясь от Алексея Ивановича, я заехал в Москву.
Подворье Пантелеймонова монастыря4 оказалось практически в самом центре столицы и поразило тишиной. Это было настолько неожиданно - пронестись с огромной толпой по подземелью, быть вынесенным на свет Божий и протащенным сквозь недовольно порыкивающие авто, протиснуться мимо торговых рядов и вдруг оказаться в покое. Нет, каким-то фоном присутствие цивилизации доносилось, но слабо и бессильно, как комариный зуд за стенами надёжной палатки.
Дежурный при вратах указал мне на доску объявлений, где сообщалось, что для того, чтобы попасть на Афон, надо по факсу отослать в Пантелеймонов монастырь заявление, копию благословения настоятеля прихода и ждать вызова. Срок пребывания в Пантелеймоновом монастыре - шесть дней, в свободное от церковных служб время надо будет выполнять монастырские послушания, то есть работать.
Работать, честно говоря, не хотелось.
Нет, поработать на монастырь, а стало быть, Богу - благо. Бывая в монастырях, давно убедился, что труд этот, даже если и физически тяжёл, радостен, и его всегда ровно столько, что остаётся время и помолиться, и к святыням приложиться, и окрестности обозреть.
Но... хотелось-то походить по Афону, а не быть привязанным к одному месту.
Но если другого пути нет...
Добросовестно всё переписав, я пошёл в храм. Заканчивалась литургия и начинался молебен Серафиму Саровскому.
Службу вёл бодренький старичок с мягким, негромким, но твёрдым голосом. Очень он сразу понравился - и ведь не объяснишь, чем. В нём чувствовалась строгость и вместе с тем доброта и любовь.
А может ли быть любовь без строгости?
В общем, батюшка располагал. И когда после службы все подходили под благословение, целовали крест и руку дающую его, я на удивление легко нарушил благочинный порядок и, остановившись, попросил:
- Батюшка, благословите на Афон поехать.
- Куда ты собрался? - и в строгом голосе снова слышались доброта и любовь.
- На Афон.
- Как звать-то тебя?
- Александр.
- Ну-ка, отойди в сторонку, постой здесь...
Я отошёл к правому клиросу, и отпуст5 продолжился своим чередом.
- Жди, - сказал добрый старичок, закончив службу, - сейчас братия пообедает, и поговорим.
Я вышел во двор. Чисто, светло - никакого ощущения, что ты в огромном мегаполисе. Словно и впрямь невидимые стены не пропускают сюда мир. Такое же чувство возникало у меня и в Девееве, и в Санаксарах, и в Вятке, и в Муроме, и в других монастырях... Какие чудные островки мира!