Внутренний поиск

Тогда догма и теология также приобретают новое значение. Ибо, с одной стороны, вопросы и образы души могут исходить из традиционной религии. А с другой стороны, осознание вновь пробужденных переживаний привносит свежесть в традиции и придает им новый смысл как продолжению непрестанно раскрывающейся в самой себе религии. Иными словами, откровение тотчас же прекращается, как только утрачивается душа, когда она более не способна к переживаниям, к тому, чтобы придавать смысл основным мифам, символам, формам и доказательствам. Для психологии на первом месте стоит душа, и лишь затем идет религия. Однако и в психологии душа не достигает своей наполненности без реализации ее религиозных устремлений.

Вероятно, ни психологию, ни религию нельзя ставить на «первое место». Символическая установка психологии, обусловленная переживаниями души, ведет к ощущению скрытого нуминозного присутствия божественного, тогда как вера в Бога приводит к символическому взгляду на жизнь, когда мир наполнен значимостью и «знаками». Представляется, что душа не делает различий между психологией и религией, когда они естественно ведут друг к другу. В этой главе я говорил о классических проявлениях бессознательного, чтобы представить экспериментальное, эмпирическое или феноменологическое основание для права использовать слово «бессознательное». Но, разумеется, я хотел сделать больше. Я надеялся показать, что через бессознательное человек сталкивается с душой. Возникают паттерны, обнаруживается смысл; человек ощущает живую связь с собственным прошлым, с прошлым своей семьи и народа. Собственный миф, миф об отце, герое, исследователе, господине или о целителе, пастухе, слуге, обманщике (трикстере), сливается с символическими, мифическими образами всего человечества; через эмоции человек чувствует, что вещи имеют значение, причем значат чрезвычайно много! Много значит и выбор. То, что мы делаем с собой, со своими телами, сердцами, умами, значит так много, что личная ценность, достоинство и важность моей индивидуальности, моей собственной личности возрастают при каждой новой встрече с бессознательным.

Иными словами, переживая бессознательное, я приобретаю душу. В частности, через сновидения и фантазии, принимая внутренний мир, я позволяю бессознательному занять большее место в моей жизни; оно оказывает большее влияние на мои решения, то есть увеличивается его реальное присутствие.

Помимо привычной реальности моей психической деятельности (интроспекция, заботы, планы, наблюдения, мысли, проекции) и реальности объектов, может возрастать и третья область, нечто вроде осознанного бессознательного. Она скорее не направлена, не упорядочена, не объективна, не субъективна — реальность, скажем так, не вполне конкретного вида. Это не совсем я, а нечто происходящее со мной. Я не пекусь о ней, как о проекции или интроспекции; я не соединяю ее непосредственно с внешним миром объектов. Это отдельная область, не объект и не субъект, но и то, и другое вместе. Эта третья реальность — реальность психическая, мир переживаний, эмоций, фантазий, настроений, видений, снов, диалогов, физических ощущений; обширное и открытое пространство, свободное и спонтанное, область главным образом «значимости». В этих состояниях души мы можем чувствовать связь с природой и с собой. Мы можем плакать или бушевать, давать простор страсти, сражаться с Богом, формулировать неуловимое и обнаруживать, как оживает внутренняя жизнь, без обязательной активной медитации, без предъявления жестких требований, без ЛСД и «наркотических переживаний». Я не знаю лучшего способа описать вхождение в эту третью область психической реальности, расположенную между разумом и материей и, возможно, управляющую обоими, хотя и неизвестными нам способами, чем обратиться за разъяснением к Юнгу.

На практике, говорит он, сам способ часто заключается не в том, чтобы анализировать, а в том, чтобы войти в сновидение вместе с пациентом и вместе с ним увидеть продолжение мифа.

В результате мы приходим к выводу, что повторное открытие души через бессознательное несет в себе как теологический, так и религиозный момент. Первый появляется, когда мы пытаемся сформулировать внутреннюю религиозную жизнь во всей ее противоречивой сложности и соотнести ее с официальными догмами о природе Бога, второй появляется в повторном пробуждении внутреннего мифа, ощущения своей судьбы, своей значимости. Такое ощущение подразумевает наличие некоей трансцендентной силы, которая призывает, выбирает или имеет намерения в отношении человека, силы, которая придает смысл событиям. Внутренняя связь со своей жизнью как ритуалом и представление о себе как о символе свойственной всем человечности ремифологизируют течение событий, возвращают нуминозность мирозданию.

Внутренняя связь образует также мост, ведущий к внутреннему миру другого человека, с которым может произойти наша встреча в процессе каунселинга; внутренний мир сновидений, аффектов и страданий, «человеческий, слишком человеческий» (Ницше), трагически одинаков у всех, независимо от уровня образования, цвета кожи и места проживания. Смерть ребенка, ревность, ночные страхи, старение, грехи, угрызения совести — все образы и переживания моей души являются также образами и переживаниями вашей души. Это поле психической реальности, имманентное для каждого, трансцендирует индивидуальные различия, существующие между нами, и дает нам общий язык, основанный на общности переживаний. Все мы соединяемся через наше бессознательное, переживая свою долю коллективно представленных образов и эмоций.

Описанные выше практические наблюдения позволяют нам прийти к следующему заключению в отношении теологии: движение, направленное на демифологизацию религии, на приспособление ее к нашим сухим рационалистическим взглядам, в корне ошибочно. С такой точки зрения Бог действительно мертв. Мертвый Бог — это демифологизированный Бог, лишенный эмоций; вымысел, лишенный психической реальности. Такая религия, возможно, более убедительна для рационального ума, хотя и это сомнительно. Но она не затронет душу, поскольку не касается бессознательного, обиталища души. Должны ли мы демифологизировать религию, чтобы понять современного человека? Не можем ли мы в качестве альтернативы выбрать бессознательное, тем самым вновь соединив современного человека с его мифами? Возможно, в таком случае он снова споткнется о собственную душу с ее естественным религиозным наполнением.

III. ВНУТРЕННИЙ МРАК: БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ КАК ПРОБЛЕМА МОРАЛИ

-Внутренний мрак

-Бессознательное как проблема морали

-Разрыв между проповедью и практикой, отличие кафедры священника от кресла аналитика.

-Мораль анализа.

-Внутренний мрак как подавленное и забытое и как потенциальное и зарождающееся.

-Образы тени.

-Моральная борьба.

-«Лечение» тени.

-Парадокс любви и осуждения.

-Моральный кодекс анализа как вместилище для развивающейся личности.

-Епископ Робинсон и «новая мораль».

-Наивный взгляд на любовь в книге «Быть честным перед Богом».

-Мораль анализа и углубление конфликта

-Интернализация эроса.

-Духовный идеализм и психологические дисциплины.

-Трансцендентный фон морального импульса.

-Совесть.

-Саморегуляция.

-Дьявол и архетипическое зло.

-Тень консультанта-попечителя.

-Мораль и чувство.

Согласно светским представлениям, существенная трудность пасторской работы заключается в естественно возникающем разрыве между проповедуемой и практикуемой моралью. Предполагается, что сам священно служитель является в известном смысле связующим идеологическим мостом между практикой и проповедью. «Новая мораль» «новой реформации» сосредоточилась на этом конфликте и пытается найти решение.

Однако в работе аналитика возникают те же тени. Подобно тому как вопросы этики могут обсуждаться применительно к профессиям, связанным с юриспруденцией, медициной и общественной деятельностью, так и в наше время, когда новый анализ отделяется от психиатрического фона, становясь самостоятельной областью, начинают становиться вопросы аналитической этики. Моральные проблемы, которые констеллируются в областях деятельности, связанных со служению высшему, стоят особенно остро, а противостояние добра и зла проступает здесь особенно наглядно. Кажется, что, когда мы пытаемся внести свет, служить истине и делать добро, обратная сторона вырастает также стремительно. Данное явление столь независимо от наших сознательных намерений, с ним трудно справляться, что постепенно происходит диссоциация, распад личности. В лучшем случае мы выдерживаем напряжение и испытываем моральные страдания в худшем – утаиваем разрыв, и окружающие воспринимают это как лицемерие и предательство. Разрыв между проповедью и практикой, сознанием и тенью, мудростью и безумием едва ли можно ликвидировать. Отдав предпочтение той или другой стороне. Вводя практику в жесткие рамки проповеди, как это происходило со старой моралью, или позволяя проповеди следовать за практикой, как это делает новая мораль, мы не устраняем конфликт, а только загоняем его в глубь.