Страница 49 из 100
Возникает вопрос: а надо ли вообще говорить с такими людьми? Надо, надо. А если вы священник, так просто обязаны. Если она, хоть и упирается как мул рогами и копытами, все-таки пришла к священнику – не насильно муж привел гулящую жену, сама таки пришла – значит, что-то есть в ее сердце, какой-то еще уголочек, не занятый грехом. Думаю, что если речь идет о вразумлении дружеском или пастырском, всегда нужно перспективу указывать.
Бес слепит очи, он говорит: «Возьми, насладись, а потом пусть все горит синим пламенем!» Так про себя люди с мнимым бесстрашием и говорят: «Да я готов на какой угодно адской сковороде жариться, лишь бы сейчас схватить мгновение». Нет, брат, все-таки лучше тебе на сковороде той не оказаться, прежде подумай о последствиях. Как правило, разрушение является немедленным последствием вот таких безумных падений.
С этической, нравственной точки зрения – позор. Ну, сейчас, может быть, это не позор, сейчас это «пора-пора-порадуемся на своем веку». А все-таки, срам. А дети? Разве они заслужили номинального отца, когда он отвернется от женщины, недостойной называться матерью своих чад? Вот вы так легко сейчас зачеркиваете пятнадцать прожитых лет. А вы подумали, кто, кроме него, которого вы сегодня не удостаиваете наименования своего супруга, о вас позаботится, когда жизнь выкинет вас на обочину? Кому вы нужны на самом деле?
Вот этому альфонсу, знающему, что он связался с венчанной супругой? Вы ему нужны? Да ему ничего не нужно, кроме возбуждения его предстательной железы! Если бы он вас любил, он бы руки бы спрятал за спину и не стал бы соблазнять и склонять к греху. А если он свои сальные персты бестрепетно простирает к новоявленной Солохе [29] , то значит, у него нет «ни божества, ни вдохновенья, ни слез, ни веры, ни любви».
Когда батюшка по-доброму говорит так, как правило, омраченное лицо начинает плакать. Плакать, потому что чувствует правоту этих слов. Но зачастую, подобно страусу, прячет голову в песок, не желая-таки расстаться с этим мнимым настоящим, обманывая себя самое. И все-таки помрачение – это такое состояние, из которого выводит не слово, но жизнь.
Слово вы обязаны произнести, и оно будет как жезл, протянутый человеку, утопающему в трясине. Не давайте руку, чтобы и самому не оказаться в болоте. Дайте жезл – слово увещевания, уведомления, предупреждения, ужаса о случившемся; может, это будет спасительная капля отрезвляющей микстуры. Но подчас должно пройти время. И оно, конечно, все расставит на свои места.
Есть Высший суд, он недоступен звону злата.[30] Этот суд познают в своей жизни «наперсники разврата». По русской пословице: Бог шельму метит. Иное состояние тихого помешательства с явным душком растления наблюдается у достаточно большой части нашей молодежи – в светской, студенческой, школьной аудитории. Многим приходилось убеждаться, что нынешние старшеклассницы, чем ближе выпускной бал, тем больше напоминают падших женщин; иные из них таковыми и являются.
И здесь, конечно, когда речь идет о растлении ума, о ложных жизненных установках, не ругаться надо, но живой нравственный идеал представить вниманию слушателя, о чем мы говорили, когда беседовали о проблемах молодежи. Что касается гневливца – человека, чуть что не по нему, рвущего все на части, мятущегося и мечущего в вас искры, как средневековый дракон, то об этом прекрасно говорит блаженный Феофилакт Болгарский, советовавший заливать огонь раздражения водой собственной кротости.
Кротость, действительно, в этом отношении является неким спасительным покровом, препятствующим проникнуть в вас даже одной искре этой демонической страсти, которую в ее апогее Святые Отцы называют печатью антихриста. Да-да, страсть гнева – это духовная печать антихриста. Так вот, победителем в этом словесном поединке мы назовем того, кто, почувствовав, к чему идет дело – поножовщине, рукоприкладству, метанию предметов или словесным нецензурным оскорблениям, или еще чему-то подобному, тотчас прячется в ракушку смирения и кротости.
Смирение есть признание себя рабом неключимым[31] , самым недостойным, ничтожным существом, достойным всякого наказания и муки. А если противник, несмотря на ваше смирение, все равно нападет – надо защищаться. Но, продумывая средства и методы защиты, избегайте живодерства. А самое верное средство какое? – Конечно, молитва. Очень много значит в словесном общении с человеком, раздираемым гневом, – интонация .
Но только не заученная и вымученная, а которая рождается в недрах сердца, жалеющего этого человека. Коль вы понимаете, что перед вами человек, находящийся в состоянии аффекта, то есть совершенно больной, подвластный, подчинившийся полностью болезни, вы будете с ним беседовать так, как будто бы каждым словом помазываете обнаженную рану. Такое возможно, только если вы стоите в полноте духовного вооружения и имеете мягкость сердца и слова.
Мне приходилось в самых разных случаях общаться с гневливцами. Скажем, приходит мама со своим отцом, дедушкой и юношей-сыном. Юноша явно болен агрессией. Это познается по тому, что мама пришла зимой в черных очках, у нее разбито лицо, фонари под глазами; у дедушки тоже, хотя таких явных следов не видно. Понятно: этот здоровенный амбал с квадратным подбородком побил маму с дедушкой.
А те и говорят: «Батюшка, мы вам привели мальчика нашего. Видите, маму побил, на деда руку поднял. Сделайте, батюшка, что-нибудь». А его даже санитары боятся. И как быть? Очень много, конечно, значит внутренняя молитва, так как вы имеете дело более с бесом, чем с этим несчастным юношей. Его лукавый «обхождаше» – вокруг ходит. Вы молитесь – это первое средство самозащиты, потому что Бог, если внутренне вы взываете к Нему, не попускает одержимым людям распускаться.
А потом вы с ним начинаете разговаривать. Но мысли шальные мелькают, конечно: «Сейчас он как тебе даст по скуле!..» Но не будем слушать помыслы. «Как же вы, дорогой, маму-то?.. А давайте вспомним, кто у кого в животе сидел: вы у мамы или она у вас?» – «Ну, я». – «Ну вот, мама вас носила под сердцем, питала грудью, и вы так ударили ее по лицу. Это ведь грех, наверное?» – «Грех, грех».
– «Ну, давайте каяться… Прости, Господи, и помилуй». – «Каюсь». И здесь, конечно, главное – это одушевленность интонации и понимание, насколько глубинны эти процессы в человеке, внутреннее жаление его, беседа с искренностью и простотой, именно по-детски. Вспыхни малейшая искра негодования, раздражения – он тотчас сам перейдет в нападение. А вот так – обезоружить его мягким журением, доброй укоризной, предложив раскрыть совесть Богу; не в области моралистики действуя, можно достичь скорее успеха.
Чаще всего приходится встречать людей, находящихся в состоянии глубокого душевного упадка. Не просто печали безысходной и перманентной, а некоего уныния и безнадежности, именуемой отчаянием. Иногда это случается на фоне депрессии или какой-то другой болезни. Но сейчас кто из нас застрахован от минут разочарования, печали? Никто. Следует признать, что иногда отчаявшиеся люди переходят в состояние буйства.
Агрессия у них по-разному может выражаться. Видимо, такое напряжение в душе накапливается, такая невыносимая тяжесть, что это может выражаться в истерике. «Батюшка, я глубоко страдаю. У меня все болит! Бог меня вылечит или нет?! Скажите, вылечит меня Господь или нет?! Почему Он меня не исцелил до сих пор?!», – спрашивает человек с неподдельным трагизмом, а сама постановка вопроса такова, что вы понимаете: срыв налицо. «Бог меня исцелит? Ответьте мне сейчас?!
» А для того, чтобы батюшка никуда не делся, его надо за руку схватить покрепче. Я думаю, что даже когда Иосифа Прекрасного схватила жена Потифара, это была не такая крепкая хватка. «Вот сейчас скажите мне, исцелит ли меня Господь?!» И что вы будете говорить? Какими риторическими фигурами пользоваться? Есть, конечно, такие замечательные фразы, которые являются панацеей: «Успокойтесь, все будет хорошо. Все наладится.
Уж если есть Господь, Он же самый хороший – все образуется». – «Это правда? Все будет хорошо?!» – «Да, я уверяю вас, я в это верю глубоко, все будет хорошо». – «А если не будет?!» – Ну, почему «если», мы же с вами веруем в Господа Бога Вседержителя, Творца Неба и земли, видимым же все и невидимым…» Да, думаю, что в последних двух описанных случаях (я имею в виду – гнева и отчаяния)
сторона утешающая должна действительно увидеть и в том, и в другом человеке ребенка, увидеть душу. Без милости, без участия сердца здесь ничего не сделаешь. Есть еще один сложный случай, когда человек играет, беря на себя роль отчаявшегося или человека, не отвечающего за свои поступки. Очень сложна, конечно, сфера общения, и, по крайней мере, священники, которые выступают как народные врачи, сердцем чувствуют, что в силу вступил драмтеатр, началось выступление: «Вот хотите, батюшка, я сейчас такое сделаю!..» – «Нет, я этого не хочу».