Страница 40 из 92
Оно телесные взоры делает световидными, Он совершает умные естества Богоподобными..." Григорий здесь явно повторяет знаменитое Платоновское сравнение Высшего Блага и солнца, - сравнение, развитое в неоплатонизме в целую систему метафизики света. Григорий говорит несомненно платоническим языком и вслед за платониками подчеркивает помрачающее действие чувств и вообще тела. Однако, на платоническом языке он выражает не платоническую мысль. По мысли св. Григория, "уподобление" Богу совершается прежде всего чрез таинства. Цель тайнодействий, - описывает он, - "окрылить душу, исхитить из мира и предать Богу, сохранить образ Божий, если он цел, поддержать, если в опасности, обновить, если поврежден, вселить Христа в сердца Духом, короче сказать, того, кто принадлежит к горнему чину, соделать богом и причастником горнего блаженства..." Не случайно Крещение называется "просвещением", - это начало будущего световодства, когда сыны света сделаются всецело Богоподобными и вместят в себя всецелого Бога. - Все совершается через Христа, Воплощенное Слово. Он приходит, чтобы нас сделать богами, - Он приемлет нашу плоть, чтобы и образ спасти, и плоть обессмертить. "Образ неизменяемый", Отчее Слово "приходит к своему образу", - "соединяется с разумною душою ради моей души, очищая подобное подобным". Вот почему св.
Григорий так резко боролся с Аполлинарием: ум - высшее в человеке; "в естестве человеческом всего важнее образ Божий и сила ума". И только чрез Богообразный ум может приближаться человек к Богу. Человек есть тварь, но имеет повеление стать богом, - передает Григорий дерзновенные слова св. Василия. И путь "обожения" есть путь очищения и восхождения ума, - . Это прежде всего путь отрешения от чувственного мира, от материи. Чувства помрачают ум. Вместе с тем, - путь внутреннего собирания, самососредоточения, - путь борьбы со страстями и достижения бесстрастия ("апатии"). Образ подвижника в изображении св. Григория есть образ мудреца или, скорее, любомудра, и очень напоминает образ "гностика" по Клименту Александрийскому. И следует припомнить, в молодые годы Григорий слушал в Александрии Дидима, который повторял идеи Климента. В этом образе много эллинистических черт, много общего с идеалом стоиков и платоников. Есть бесспорная близость между идеалом св. Григория и идеалом Плотина: вся система Плотина в известном смысле есть учение о "очищении", как о пути к Богу, к которому душу влечет желание и любовь, - стремление к полноте и совершенству, - в человеке это желание достигает ясности и сознания... Это путь отречения от тела и "вхождения в себя" - путь упрощения и восторга...
И Плотин призывает к уединению и безмолвию, к анахоретству и исихии и вслед за Платоном понимает философию, как упражнение в смерти... "Занятие философов состоит в том, чтобы отрешать душу от тела", - этот афоризм из Платонова "Федона" св. Григорий не раз вспоминает, однажды с прямой ссылкой. И для него истинная жизнь есть умирание, - умирание для этого мира, в котором невозможна полнота Богоподобия и Богообщения, куда только редкие и преломленные лучи достигают из обители Света. В иные минуты Григорий готов был даже вслед за Платоном назвать тело темницей... Можно думать, св. Григорий сознательно повторял многие платонические мотивы: для него не было ничего удивительного и соблазнительного в том, что любители мудрости, эллинские мудрецы, сумели разработать аскетическую технику, что они знали естественные пути мысли и природные законы души. Повторяя мысли эллинских любомудров в своей религиозной аскетике, он только говорил на языке своего времени. По существу идеалы не совпадали: ибо платоническая аскетика есть искание без ключа. Аскетика св. Григория насквозь догматична, связана с образом Христа и с тайной Троического единосущия. В его пафосе смерти и разрешения союза души и тела ("пагубное сопряжение", - восклицал он в минуту скорби) нет античного спиритуализма: для него и плоть обожена, как и ум, чрез человечество Бога, Бога Слова.
"Если будешь низко о себе думать, то напомню тебе, что ты Христова тварь, Христово дыхание, Христова честная часть, а потому вместе небесный и земной, приснопамятное творение, - созданный бог, чрез Христовы страдания шествующий в нетленную славу..." И если теперь следует отрешаться от земли и "не любить до излишества нынешнюю жизнь", то некогда совершится и воскрешение плоти. "Для меня убедительны слова мудрых, - говорил св. Григорий над гробом брата, - что всякая добрая и Боголюбивая душа, как только по разрешении от сопряженного с нею тела освободится отселе, приходит в состояние чувствовать и созерцать ожидающее ее благо, - по очищении или отложении (или не знаю как сказать еще) того, что ее омрачало, услаждается чудным каким-то услаждением, веселится и радостно шествует к своему Владыке, потому что избегла здешней жизни, как несносного узилища, и свергла с себя лежавшие на ней оковы, увлекавшие ее ум к земному, которыми отягощались крылья ума. Тогда она в видении как бы пожинает уготованные ей блаженства. А потом и соприрожденную себе плоть, c которою здесь упражнялась в любомудрии, восприняв от земли, ее давшей и ее потом сохранившей непонятным для нас образом, известным только Богу, их соединившему и разлучившему, введет с собою в наследие грядущей славы.
И как по естественному союзу с плотью разделяла ее тяготы, так теперь сообщит ей свои утешения, всецело поглощая ее в себя, делаясь с нею единым духом и умом, и богом, после того, как смертное и преходящее поглощено будет жизнью..." В этом уповании и причина отрешения от чувственного теперь. "Для чего мне прилепляться к временному", - восклицает Григорий. "Дождусь Архангельского гласа, последней трубы, преобразования неба, претворения земли, освобождения стихий, обновления целого мира". Аскетика св. Григория есть скорее "очищение плоти", чем брезгливое очищение от плоти... "Ее я люблю, как служителя. От нее же и отвращаюсь, как от врага. Бегу от нее, как от уз, и почитаю, как сонаследника..." Как эллин, Григорий недоумевает о связи ума и персти. Но знает, чего не знали эллины, что тело есть творение Божие, что темницею для ума тело становится только чрез падение. И потому может перестать быть узилищем, - в силу воплощения Христова. Брение восприняло закваску и стало новым смешением. Богопознание есть путь обожения и потому путь аскетический. "Философствовать о Боге можно не всякому", - говорил св. Григорий против евномиан. "Да, не всякому. Это не дешево приобретается и не пресмыкающимися по земле". Не всякий, не всегда может и смеет говорить о Боге. Для этого нужна чистая или по крайней мере очищаемая душа.
Для нечистого даже небезопасно прикасаться к чистому, подобно тому, как для слабого зрения опасно сияние солнца. Нужна свобода от внешней тины, внутренний покой и тишина. Памятовать о Боге надлежит непрестанно. Это единственное, что безусловно нужно для жизни. Но богословствовать непрестанно и не во благовремении недопустимо. Здесь нужна сдержанность и мера. Св. Григорий имеет в виду не только праздные пререкания, когда святыня подвергается оскорблениям. Он хочет показать, что богословие без приготовления бесплодно, - потому что беспредметно. Взволнованная душа не отразит верно круга солнца. И философствовать можно уже тогда, "когда внутри нас тишина и мы не кружимся по внешним предметам". Самые понятия должны быть выкованы, должна быть приготовлена так сказать апперцептивная масса. "Ибо если ум не просвещен или слово слабо, или слух не очищен и потому не вмещает слова, - от одной из сих причин, также как от всех, неизбежно хромает истина". В Богопознании есть ступени: не всем и не сразу восходить на гору, вступать внутрь облака и беседовать с Богом. Иным по нечистоте лучше стоять внизу горы и внимать единому гласу и трубе, т.е. голым речениям благочестия, и не прилагаться к богословским научениям до времени, - но взирать на дымящуюся гору, окруженную молниями, как на угрозу и на чудо для неспособных взойти.
Это не отзвуки Александрийского аристократизма с его делением на "гностиков" и "простецов". Это - аскетика, учение о ступенях... "Хочешь ли со временем стать богословом и достойным Божества, - соблюдай заповеди и не выступай из повеления, ибо дела, как ступени, ведут к созерцанию..." И это лестница для каждого и всех. Но не все идут за одно и вместе. Потому не равны дарования Духа, что не равны приемники: дары подаются в меру вместимости. Это не расторгает единства церковного тела... "Говорить о Боге, - великое дело, но гораздо больше, - очищать себя для Бога", - замечает Григорий. Ибо только тогда открывается Бог... "Много путей ко спасению, - говорил св. Григорий, - много путей, ведущих к общению с Богом. Ими надобно идти, а не одним путем слова. Достаточно учения и простой веры, какою без мудрствований по большей части спасает Бог. А если бы вера была доступна одним мудрым, то крайне беден был бы наш Бог..." Впрочем Григорий говорит здесь скорее о мудрованиях, чем о мудрости. В эпоху арианских словопрений св. Григорий прежде всего боролся с чрезмерной словоохотливостью, с развязностью в Богословии. И богословскому любопытству он противопоставлял трезвые и спокойные требования познавательной педагогики.