Страница 64 из 170
Министра Юстиции перевести хоть меня арестованной в лучшие условия, хоть окно, а не форточку у потолка. Я вчера
не могла смотреть на тебя: мне так и тебя, и себя было
жалко. Золотые мои, вы все хлопочете, а вас все обманывают.
Меня опять допрашивал судебный следователь, 4 часа, —
пойми усталость и терзание, им все эти мученья мои счастья
не принесут. Родная, ведь они сначала знали, что за мной
нет преступления, взяли только из-за близости, хотя теперь
и отнекиваются. — Неужели П. Игнатьев не мог бы попросить
Львова, ввиду моей болезни. Они все мягко стелют, чтобы
жестко спать.
Трубецкой бастион, четверг.
Золотая Мама. Как счастлива была я получить твои
несколько строк и дорогую карточку. Мамочка, я не сомневаюсь, что Бог все делает к лучшему, но за эти два месяца
сколько раз я хотела лучше умереть, чем жить, а теперь, когда есть надежда, хочу жить, но не знаю, как будет Богу
угодно. Я худею не по дням, а по часам, — доктор очень
добрый и хороший, недоволен сердцем, дает адонис вместо
строфанта, сон такой плохой, задыхаюсь в душной камере.
Умоляла увеличить прогулки хоть на 10 минут, но не разрешили. Ведь Трубецкой бастион — самая ужасная тюрьма в России: если я до сих пор жива и после останусь жить, то это
великое чудо, которое Бог совершил надо мной. Вчера приходила
Письма родителям и друзьям 275
кo мне Следственная Комиссия, так как доктор находит
меня слабой. Муравьев говорил мне, что ты была у него, —
сказал: «Вы сами виноваты, что не так отвечали на допросе»
(неправда), указал мне еще раз написать все подробнее и
подал надежду, что тогда скоро выйду. — Я так изверилась, что не могу даже надеяться, — знаю только, что
один Господь может и вашими святыми молитвами Он поможет. Видела тетю Катю во сне, часто, верно, видит, как я страдаю. Конечно, оторвав меня от всего, что люблю, и замучив почти до смерти, — люди будут говорить о мне
хорошо, но, Боже, как трудно им простить. Ведь я даже
не прошу свободы, но заключения более легкого. Вчера просила камеру с окном пониже, отказали. Буду писать для
комиссии, но после двух месяцев тюрьмы, тяжелой кори
у меня голова почти не соображает.
Поставьте свечку у Казанской Божией Матери за это
писанье. Страдаю ужасно, что почти лето. Спасибо, родная, милая мама, что ты хлопочешь за меня. Я только что
вернулась с допроса: меня допрашивали приблизительно по тем
же вопросам 4 часа. Какой-то еще судья спрашивал о Марии
Васильчиковой, гр. Клейнмихель. Нашли у меня какую-то карту царского смотра в Кронштадте (подаренную мне Государем). Прицепились к ней. Я устала до слез, иду спать, еле есть
силы. Страшно изменилась — видела себя в зеркало на допросе.
Была рада видеть Николая Ивановича, хотя слышать, что
извне, здесь больно. Какие у меня черные все мысли... Нежно
всей душой обнимаю, скоро Троица... Господи, помоги и услыши...
Письмо Екатерине Викторовне Сухомлиновой
Трубецкой бастион, май 1917 года.
Спасибо, дорогая, за письмо и поддержку, которую
ты мне всегда, всегда даешь. Ведь ты веришь мне, что если
будет в моей власти и если я живая выйду, я стену проломлю
для тебя. ... какое хорошее имя, я буду так звать тебя. Надеюсь, что меня освободят, но, дорогая, поверь, я еле жива —
мне говорили, что я долго жить не буду, а сейчас сердце
еле работает, так расшатало, отекли ноги, да страдаю
276 ПРИЛОЖЕНИЯ
до изнеможенья день и ночь и вообще живу только сегодняшним днем. — Живу уже долго так, не надеясь даже на завтра, — что завтра. Не могу говорить скоро или долго, когда
не знаю, проживу ли до вечера, — вот отчего у меня такой
страх здесь умереть. Зачем они тянут, теперь все кончено, даже было напечатано в газетах, — для меня же каждый
день — год. Я уверена, что они видят, что все невиновны, и
постепенно всех освободят. Может быть, я ошибаюсь, но помоему доктор — прекрасный человек, он страдает за всех, и все, что в его власти, он сделает постепенно, так что
советую тебе с ним поговорить — он пользуется большим
авторитетом. Подумай, из Комиссии уж никто не верит, что Григорий Ефимович развратничал со мной. Слава
Богу, доктор сказал, что он везде реабилитирует меня, так как вполне верит мне. Ужасно только то, что они тянут. Повторяю, только бы выйти живой. На все Господь —
как Он захочет. Папа пишет, что со всех сторон им выражают сочувствие и радость люди, равнодушные даже. Боже, какой ужасной ценой купила эту реабилитацию и как мало
мне дорого мнение людей, но я рада за моих дорогих стариков
родителей. Уже огромный шаг вперед, что Министр Юстиции сказал твоей матери то же самое, что они говорили
моим родителям месяц тому назад. Думаю, они рады всех
освободить. Мне все же кажется, что будет по-старому.
Если не сейчас, то после. Не он это сделает, а Господь
Своему Помазаннику. Они чувствуют, что плохой хозяин все
же лучше, чем без хозяина. Устроят конституцию, и он будет. Хотя говорю опять — Господь даст Ему или Его сыну. Мне
очень тяжело вспоминать и писать об «Маме», потому только скажу, что она была героиня и всех нас поддержала. Сестра моя в Швеции в санатории — счастливая. Муж и дети к ней
поедут. Общину выбрал Манухин. Мне совсем, совсем все
равно — куда, так как, повторяю, не верю. Храни тебя Господь. Преклоняюсь перед твоей крепостью. Обнимаю, целую.
Эти две ночи я спала лучше. Я так просила тебя помолиться.
Твоя...
Люблю эту добрую надзирательницу, она — раба Божия.
Приложение № 2 277
Приложение № 2
Письмо к отцу
(публикуется впервые)
Трубецкой бастион, 18 апреля 1917 года.
Мой милый и дорогой, ненаглядный папа.
Получила твое дорогое письмо и 25 р. записала к моим
деньгам. Обнимаю крепко и горячо благодарю. Пиши мне хоть
через 2 дня несколько слов, такая радость здесь, в холодном
одиночестве, получить письмо.
Милый папа, помоги мне не роптать; в сущности, так
мало молюсь, слишком большое страдание — думаю, что и
страданье есть, в свою очередь, молитва, верю, что каждый вздох слышит Бог; но так ужасно нестерпимо выносить
зло, когда сама старалась всю жизнь делать добро. И потом
такая неопределенность: не знаешь, не почему, не отчего —
и потом эта беспомощность — лежу иногда на полу ночью и
позвать — не услышат, а у меня еще часто обмороки,, пока
кто придет, женщина дежурит только днем, и то без солдата войти не может, а с 9ч. солдаты. Я писала два прошения о больнице, но, вероятно, чем хуже, тем лучше. Господи, помоги. Дорогой, я ужасно хочу тебя видеть, но боюсь
за тебя, что тебе будет очень тяжело, боюсь за твое сердце, боюсь и за себя — я стала такая слабая, если бы ты
знал, какое терзание видит мама, мне так хочется приласкаться к ней — я каждый раз так горько плачу. У меня
порядочный бронхит и хрипы, т.ч. ставили банки, доктор
бывает, но, по-моему, он говорит немного то, что ему
выгодно, да я уже все положила на волю Божию, стараюсь
ничего не ожидать. Бог сильнее и справедливее людей, и мне
кажется, что многие забывают [это]. Боюсь не выживу, тоскую до отчаяния. Попроси мама привезти мне туфли или
1/сапоги [видимо, полусапожки], но только мои ортопедические, других носить не могу, можно взять у меня в домике, также легкую шапочку — какую-нибудь, у меня меховая, пальто не надо, т.к. я моим покрываюсь ночью — так сыро
278 ПРИЛОЖЕНИЯ
в камере, что течет со стены, около окошечка. Принимаю
strichnin diagolen, мышьяк. Читаю псалмы 30, 33, 34 особенно, подходит к моему состоянию. Вообще читаю Библию, романы не лезут в голову. Встаю в 6, в 9 приносят кипяток, завариваю убогий чай с черн. хлебом, суп в 12 ив 6. Ложусь
в 9, но почти не сплю. Родные мои, целую несчетно раз; всегда с вами, поцелую Алю, Сережу, Тинатину. Верю, что вы
молитесь. Услышал бы милосердный Господь.
Твоя собственная дочка Анна.
Как быть насчет жалованья моим людям?5
Приложение № 3 279
Приложение № 3
Стенограмма первого допроса А.А. Вырубовой
Комментарий
«Меня вывели полумертвую, после долгого заключения, из камеры № 70 Трубецкого бастиона в комнату, где сидели
за огромным зеленым столом человек 20 мудрых старцев-судей, грозно взиравших на мою особу. Вблизи стола какие-то
барышни-машинистки в нарядных кофточках переговаривались
и потихоньку хихикали. Я же сидела одна против них на скамье подсудимых, окруженная вооруженными солдатами, терла виски, так как голова нестерпимо кружилась от голода и
душа разрывалась от невыплаканных слез. "Итак, скажите
нам, — сказал председатель этого мудрого собрания, — кого
Распутин называл цветком?". Или я сошла с ума, сидя в Трубецком бастионе, или они все сошли с ума, но я никогда
не забуду этого вопроса», — так описывает свой первый допрос Анна Александровна Танеева.6