Страница 45 из 170
рублей и более, говоря, что за это передадут еду дочери, или что могут хлопотать об ее освобождении, или предотвратить бунты караула; но все это было обманом. Один из них
пришел вооруженный, обещался передать образок и письмо, но ничего не передал — деньги эти они пропивали и
напаивали солдат, часто симулируя бунты, чтобы тащить
еще больше денег.
В то время я обращалась тоже к известному присяжному поверенному Николаю Платоновичу Карабчевскому, жившему еще тогда в своем особняке на Знаменской. Карабчевский принял меня очень сердечно и сочувственно, возмущался моим рассказом о постоянном выманивании
денег якобы для облегчения судьбы бедной дочери. Он
сейчас же хотел начать дело об этом, но по моей просьбе и
по совету прокурора Карпинского оставил это на время, так как последний и я опасались, что оглашение этого факта
только повредит дочери. Карпинский однако же сказал, что он этого не забудет и что это "большой козырь в его
руках". Прощаясь со мной, Н.П. Карабчевский сказал мне:
"Если когда-нибудь представится мне случай, я сочту за честь
громогласно защищать вашу дочь от всего этого ложного
обвинения и этой клеветы".
Тут я стала обращаться в Следственную Комиссию и
просила, чтобы меня и мужа вызвали на допрос. Меня допрашивал следователь Руднев четыре часа, а мужа, кажется, около двух с половиной. Председателю Муравьеву я
принесла письмо дочери, написанное незадолго до революции после убийства Распутина, когда ее убеждали покинуть
Воспоминания матери \ 93
Государыню и тем себя спасти. Она в этом письме писала:
«Я удивляюсь, что меня учат побегу; моя совесть чиста перед Богом и людьми, и я останусь там, где Господь меня
поставил». Это письмо вызвало целый переворот у Муравьева, вначале наговорившего мне кучу неприятностей.
Он мне сказал, что это письмо настолько важно, что я должна вернуться с ним к их заседанию. Я вернулась в пленум
и перед всеми членами дала свои показания.
Была и у сенатора Завадского. Гальперн держал меня
в курсе. Тут уже мне стал помогать доктор Манухин и
управляющий делами Следственной Комиссии Косолапов.
Ни Князь Львов, ни Родзянко, к которым я тоже обращалась, ничего мне не ответили. Не отвечал и Керенский
на мои письма. Участливо к моим хлопотам отнесся Чхеидзе. Благодаря Косолапову я получила после освобождения дочери бумагу из Следственной Комиссии о том, что
дочь никакому обвинению не подлежит (см. приложение).
Во время Свеаборгского заключения я прежде всего
обратилась через Гальперна к Керенскому, который послал
в Гельсингфорс телеграмму без значения. Потом обратилась к Верховскому, военному министру, который меня
не принял, к морскому министру Вердеревскому, обещавшему хлопотать, но ничего не сделавшему. Министр Внутренних Дел Салтыков участливо отнесся, но после разных
хлопот сказал, что ничего не смог сделать. Тогда по совету
доктора Манухина я обратилась к большевикам, так как
дочь находилась в их руках.
Сперва пошла в Смольный к Каменевой: она внимательно выслушала, обещала сообщиться с Гельсингфорсом.
Приехав туда, я обратилась в совет солдатских депутатов, к председателю Шейману. Последний, а также его помощник Кузнецов отнеслись сочувственно/сказав, что дочь только задержана, а не заключена, обещались охранять, дали
постоянный пропуск к ней. Губернатор Стахович сказал, что ничего не может сделать. Вернувшись из Гельсингфорса, я опять была у Салтыкова, уклончиво мне ответившего, и
в Смольном у Каменевой. Тогда доктор Манухин посоветовал
] А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
обратиться к Луначарскому и Троцкому. Первого не застала, а у второго была рано утром в десятом часу на маленькой
квартире на Тверской. Он сам отворил дверь, извинился
за беспорядок, сказав: "Наши все ушли на работу", — положил перед собой часы, сказав, что может дать мне двадцать
минут. Я была очень взволнована, говорила о прошлом
заключении, клевете и грязи, и о всех страданиях, вынесенных дочерью. Он меня внимательно выслушал. О муже
сказал: "Ведь вашего мужа никто не трогал". Окончил разговор словами, что "дает слово, что все, что может, он
сделает, и что, если телеграмма его поможет, сегодня же
ее пошлет". — Через два дня всех заключенных из Свеаборга перевезли в Петроград. Вероятно, Троцкий сделал
это, чтобы доказать безвластие Временного Правительства
и свое возрастающее влияние.
Обращалась я и к Чернову, который участливо выслушал и обещал действовать через моряков. Во время
заключения дочери при большевиках я обращалась по совету разных лиц к членам ЧК. Приходилось мне вносить им
огромные суммы денег, и получала самые дерзкие и неутешительные ответы. Хлопотала я в Смольном и у разных
комиссаров и следователей. Последний, к которому я обращалась, был А.М. Горький, который со своей стороны
старался, как и доктор Манухин, обращаться к председателю
ЧК и другим разным лицам, убеждая их прекратить гонение на доказанно невинного человека. Горький вызвался
также освободить ее на поруки. Но моя дочь спасена чудом
и милостью Божьею!
Н. Танеева».
XX
НИ СТРАННО, но зима 1917-1918 гг. и лето
г., когда я скрывалась в своей маленькой квартире на шестом этаже в Петрограде, были сравнительно
спокойными, хотя столица и находилась в руках большевиков
и я знала, что ни одна жизнь не находится в безопасности.
Горький 195
Пиша была скудная, цены огромные, и общее положение
становилось все хуже и хуже. Армия больше не существовала, но я должна сознаться, что относилась хладнокровно
к судьбе России: я была убеждена, что все несчастья, постигшие Родину, были вполне заслуженными после той
участи, которая постигла Государя.
Кто не сидел в тюрьме, тот не поймет счастья свободы. На время я была свободна, виделась ежедневно с дорогими родителями; двое старых верных слуг жили со мной
в крошечной квартире, разделяя с нами лишения и не получая жалованья, — лишь ограждали от врагов. Любимые
друзья посещали нас и помогали нам.
Я верила, надеялась и молилась, что ужасное положение России временное, и что скоро наступит реакция и
русские люди поймут свою ошибку и грех по отношению
к дорогим узникам в Тобольске. Такого же мнения, казалось мне, был даже революционер Бурцев, которого я встретила у родственников, и писатель Горький, который; вероятно, ради любопытства хотел меня видеть. Я же, надеясь
спасти Их Величества или хоть улучшить их положение, кидалась ко всем. Я сама поехала к нему, чтобы мое местопребывание не стало известным. Я говорила более двух
часов с этим странным человеком, который как будто
стоял за большевиков и в то же время выражал отвращение
и открыто осуждал их политику, террор и их тиранство. Он
высказывал свое глубокое разочарование в революции и
в том, как себя показали русские рабочие, получившие давно
желанную свободу. Ко мне Горький отнесся ласково и сочувственно, и то, что он говорил о Государе и Государыне, наполнило мое сердце радостной надеждой. По его словам, они были жертвой революции и фанатизма этого времени, и после тщательного осмотра помещений Царской
семьи во Дворце они казались ему даже не аристократами, а простой буржуазной семьей безупречной жизни. Он говорил мне, что на мне лежит ответственная задача — написать правду о Их Величествах «для примирения Царя с народом». Мне же советовал жить тише, о себе не напоминая.
196 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
Я видела его еще два раза и показывала ему несколько страниц своих воспоминаний, но писать в России было невозможно. Конечно, о том, что я видела Горького, стали говорить и кричать те, кому еще не надоело меня клеймить, но впоследствии все несчастные за помощью обращались
к нему. Несмотря на то, что и он, и жена его занимали
видные места в большевистском правительстве, они хлопотали о всех заключенных, скрывали их даже у себя и делали
все возможное, чтобы спасти Великих Князей Павла Александровича, Николая и Георгия Михайловичей, прося Ленина подписать ордер об их освобождении; последний опоздал, и их расстреляли.
На Рождество у меня была крошечная елка, которую
мы зажгли с дорогими родителями, возвратясь от всенощной. Я получила от дорогой Государыни посылку с мукой, макаронами и колбасой, что было роскошью в это время.
В посылку были вложены также шарф, теплые чулки, которые мне связала Государыня, и нарисованные ею кустики.
Как-то раз я пошла к обедне в одно из подворий — я
ходила часто в эту церковь. После обедни ко мне подошел
монах, прося меня зайти в трапезную. Войдя туда, я испугалась: в трапезной собралось до двухсот простых фабричных
женщин. Одна из них на полотенце поднесла мне небольшую серебряную икону Божьей Матери «Нечаянной Радости»; она сказала мне, что женщины эти узнали, кто я, и