Страница 35 из 170
Удивляюсь, что нас не разорвали. Было очень скользко, и
вышедший навстречу офицер, казак (Берс) помог мне идти.
Он сказал, что заменяет коменданта. Мы шли нескончаемыми коридорами. Меня толкнули в темную камеру и
заперли.
Тот, кто переживал первый момент заключения, поймет, что я пережила: черная, беспросветная скорбь и отчаяние. От слабости я упала на железную кровать; вокруг
на каменном полу — лужи воды, по стенам текла вода, мрак
и холод; крошечное окно у потолка не пропускало ни света, ни воздуха, пахло сыростью и затхлостью. В углу клозет и
раковина. Железный столик и кровать приделаны к стене.
На кровати лежали тоненький волосяной матрас и две грязные подушки. Через несколько минут я услышала, как поворачивали ключи в двойных или тройных замках огромной
железной двери, и вошел какой-то ужасный мужчина с черной бородой, с грязными руками и злым, преступным лицом, окруженный толпой наглых, отвратительных солдат.
Первые дни в камере 151
По его приказанию солдаты сорвали тюфячок с кровати, убрали вторую подушку и потом начали срывать с меня
образки, золотые кольца. Этот субъект заявил мне, что он
здесь вместо министра юстиции и от него зависит установить режим заключенным. Впоследствии он назвал свою
фамилию — Кузьмин, бывший каторжник, пробывший
на каторге в Сибири 15 лет. Я старалась прощать ему, понимая, что он на мне вымещал обиды прежних лет; но как
было тяжко выносить жестокость в этот первый вечер!..
Когда солдаты срывали золотую цепочку от креста, они
глубоко поранили мне шею. Крест и несколько образков
упали мне на колени. От боли я вскрикнула; тогда один
из солдат ударил меня кулаком, и, плюнув мне в лицо, они ушли, захлопнув за собой железную дверь. Холодная и
голодная, я легла на голую кровать, покрылась своим пальто и от изнеможения и слез начала засыпать под насмешки
и улюлюканье солдат, собравшихся у двери и наблюдавших
за мною в окошко. Вдруг я услышала, что кто-то постучал
в стену, и поняла, что, верно, это госпожа Сухомлинова, заключенная рядом со мною, и в эту минуту это меня нравственно спасло.
Надо полагать, что после этого я заснула, так как следующее, что я помню, это то, что появился солдат с кипятком и куском черного хлеба; чай я могла получать лишь
потом, когда мне прислали денег, так что первые дни я
пила один кипяток. Засыпала с корочкой черного хлеба
во рту. Трудно описать эти первые дни. Все те насмешки и
угрозы, которые я постоянно выносила, почти невозможно восстановить в памяти.
В один из первых дней пришла какая-то женщина, которая раздела меня донага и надела на меня арестантскую рубашку. Как я дрожала, когда снимали мое бельеПлатье разрешили оставить. Раздевая меня, женщина
увидела на моей руке запаянный золотой браслет, который я никогда не снимала. Помню, как было больно, когда солдаты стаскивали его с руки. Даже черствый
каторжник Кузьмин, присутствовавший при этом, увидя, 152 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
как слезы текли по моим щекам, грубо заметил: «Оставьте, не мучьте! Пусть она только отвечает, что никому не отдаст!».
Я буквально голодала. Два раза в день приносили полмиски какой-то бурды вроде супа, в который солдаты часто
плевали, клали стекло. Часто от него воняло тухлой рыбой, так что я затыкала нос, проглатывая немного, чтобы только не умереть от голода; остальное же выливала в клозет, выливала по той причине, что раз, заметив, что я не съела
всего, тюремщики грозили убить меня, если это повторится. Ни разу за все эти месяцы мне не разрешили принести
еду из дома. Первый месяц мы были совершенно в руках
караула. Все время по коридорам ходили часовые. Ключи
были у караульного начальника. Входили в камеры всегда
по несколько человек сразу. Всякие занятия были запрещены в тюрьме. «Занятие не есть сидение в казематах», говорил комендант, когда я просила его разрешить мне шить.
Жизнь наша была медленной смертной казнью. Ежедневно нас выводили ровно на 10 минут на маленький
Дворик с несколькими деревцами; посреди Двора стояла
баня. Шесть вооруженных солдат выводили всех заключенных по очереди. В первое утро, когда я вышла из холода и запаха могилы на свежий воздух даже на эти 10 минут, я пришла в себя, ощутив, что еще жива, и как-то стало
легче. Вообще трудно себе представить, какую радость и
успокоение приносили в душу эти 10 минут. Думаю, ни один
сад в мире не доставлял никому столько радости, как наш
убогий садик в крепости. Я дышала Божьим воздухом, смотрела на небо, внимательно наблюдала за каждым облачком, всматриваясь в каждую травку, в каждый листочек
на кустах. В баню водили по пятницам и субботам, раз в две
недели; на мытье давали 1/2 часа. Водила нас надзирательница с часовым. Ждали мы этого дня с нетерпением. Зато
на другой день мы лишались прогулки, так как все в один
день не успевали помыться, а пока водили в баню, гулять
не разрешалось. Я ценила каждую минуту, которую проводила вне стен сырой камеры.
В заключении 153
Я никогда не раздевалась; у меня было два шерстяных
платка; один я надевала на голову, другой на плечи; покрывалась же своим пальто. Холодно было от мокрого пола
и стен. Я спала по 4 часа. Затем уже слышала каждую
четверть часа бой часов на соборе. Около 7 часов начинался шум в коридорах: разносили дрова и бросали их у печей.
Этим шумом начинался день, полный тяжелых переживаний. Просыпаясь, я грелась в единственном теплом уголке
камеры, где снаружи была печь: часами простаивала я
на своих костылях, прислонившись к сухой стене.
Я была очень слаба после только что перенесенной
кори и плеврита. От сырости в камере я схватила глубокий
бронхит, который бросился на легкие; температура поднималась до 40 гр. Я кашляла день и ночь; приходил фельдшер и ставил банки.
В первый месяц от слабости и голода у меня часто
бывали обмороки. Почти каждое утро, подымаясь с кровати, я теряла сознание. Солдаты, входя, находили меня на полу.
От сырости, как я уже писала, от кровати до двери образовалась огромная лужа воды. Помню, как я просыпалась
от холода, лежа в этой луже, и весь день после дрожала
в промокшем платье. Иные солдаты, войдя, ударяли ногой, другие же жалели и волокли на кровать. А положат, захлопнут дверь и запрут. И вот лежишь часами, встать и
постучаться нет сил — да и позвать-то некого.
Караул стоял от 3 Стрелкового полка. Пока они ведали нами, было, правда, шумно и страшно, но все же
лучше, чем когда охрана перешла в руки наблюдательной
команды, которая состояла из солдат Петроградского гарнизона. У них происходили вечные ссоры с караулом, друг
Другу не доверяли, и из-за этого страдали мы, бедные заключенные. Один солдат наблюдательной команды был
старшим по выбору. Боже, сколько издевательств и жестокостей перенесла я от них! Но я прощала им, стараясь быть
терпеливой, так как не они меня повели на этот крест и
не они создали клевету; но трудно было прощать тем, кто
из зависти сознательно лгал и мучил меня. Первые дни
154 А А Танеева (Вырубова), СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
несколько раз приходил заведующий казематом, седой полковник, которого впоследствии заменили другим. С г-жой
Сухомлиновой мы все время перестукивались; сначала просто, а потом она выдумала азбуку, написала на крошечной
бумажке и передала через надзирательницу, о которой буду
говорить позже, и мы часами, стоя у стены, обыкновенно
поздно вечером, когда был слышен храп заснувшего солдата, или же в 5 или 6 часов утра переговаривались. Стучать
было опасно, так как за нами следили. Раз поймал нас
заведующий Чкани, влетел чернее ночи, пригрозил, что
если еще раз заметит, то меня посадят в темный карцер
(в темном карцере 10 дней мучили Белецкого, и его стоны
доносились до нас по коридору; об его мученьях надзирательница и даже солдаты говорили с содроганием), но мы
приловчились и, разговаривая часами, больше не попадались. Чему только не научишься в тюрьме!
Кашель становился все хуже, и от банок у меня вся
грудь и спина были в синяках.
Теперь надо поговорить о моем главном мучителе, докторе Трубецкого бастиона — Серебрянникове. Появился
он уже в первый день заключения и потом обходил камеры