Страница 127 из 170
гимназии, синагоги, служащие магазинов и т.д. Кроме того, мужской гимназии он оставил личную библиотеку, а также выделил 8,5 тысяч рублей на стипендию в высшем учебном заведении для детей малосостоятельных граждан».
По поводу революции С.Э. Дуван не питал никаких
иллюзий. При первой возможности в 1917 году он вместе
с семьей покидает Евпаторию и перебирается в Германию.
Предчувствия не обманули его. С приходом новой власти
большевиков для Крыма началась кровавая полоса террора
и мести. «Действовавший в Крыму известный венгерский
коммунист Бэла Кун и его секретарь — небезызвестная
Землячка разослали на места телеграмму с приказанием
немедленно расстрелять всех зарегистрированных офицеров
и военных чиновников. Первая же ночь расстрелов в Крыму дала тысячи жертв: в Симферополе — 1800 чел., Феодосии — 420, Керчи — 1300 и т.д (нельзя не вспомнить Ялту, где в это же время было расстреляно несколько тысяч офицеров — сост.). Расстреливали не только военных, но и
врачей и служащих Красного креста, сестер милосердия, земских деятелей, журналистов и пр. и пр. Всего в течение
1920-1921 годов в Крыму было расстреляно несколько десятков тысяч человек. В Евпатории красные войска появились 14 января 1918 г. Начались массовые аресты офицеров, лиц зажиточного класса и тех, на кого указывали, как на контрреволюционеров. За 3 дня 15, 16 и 17 января
в маленьком городе было арестовано свыше 800 человек, на транспорте "Трувор" и гидрокрейсере "Румыния" было
убито и утоплено не менее 300 человек... Все арестованные офицеры (всего 46) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, один из матросов ногой сбрасывал их в море, где они утонули. Эта зверская расправа
была видна с берега, там стояли родственники, дети, 556 Ю.Ю. Рассулин.-
жены... все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись».
Жизнь Дувана за границей не была легкой. По довоенному свидетельству, приведенному в книге, бывший городской глава Евпатории нуждался в жилище и питании.
Но главной его заботой становится вопрос о сохранении
караимов как народа, избавление его от полного уничтожения. «В связи с новым, дискриминационным по отношению к евреям законодательством фашистской Германии
С.Э. Дуван в сентябре 1938 года предпринял поездку в Берлин, где обратился с двумя письмами — от 5 сентября и
10 октября — к министру внутренних дел. В данном вопросе ему оказали всемерное содействие Русское Доверенное
эмигрантское Бюро и епископ Берлинский и Германский
Серафим. 5 января 1939 года на имя Дувана из Государственного Расового Бюро пришло разъяснение, в соответствии с которым караимский этнос не отождествлялся с евреями ни по вероисповеданию, ни по расе. Таким образом, еще до начала второй мировой войны было отрегулировано
юридическое положение караимов в Германии. Поскольку
же основные места расселения караимов, в том числе и
караимской эмиграции, оказались в зоне нацистской оккупации (Польша, Франция, СССР), эта малочисленная народность, насчитывающая всего несколько тысяч человек, была спасена от полного физического уничтожения по национальному признаку».
«С.Э. Дуван скончался 5 февраля 1957 года в Больесюр-Мер (Приморские Альпы) во Франции; погребен по православному обряду. В знак особого уважения панихида
об усопшем была отслужена по православному, мусульманскому и караимскому религиозным обрядам».146
Письмо из Ставки к Ф.С. Войно. В воспоминаниях
Анны Александровны находим рассказ о неоднократном
пребывании Ее Величества вместе с Августейшими Детьми
в Ставке в период с лета по ноябрь 1916 года, когда вступивший в управление Русской Армией Государь вынужден
Глава 11. Накануне революции 557
был ^одолгу находиться в расположении своих войск, причем всякий раз в сопровождении своего сына - Наследника-Цесаревича Алексия. Императрица, тяжело переживая
разлуку с мужем и сыном, сама вместе с дочерями навещала Государя в Ставке. В составе ее свиты непременно была
и Анна Александровна. По ее свидетельству, последняя
такая поездка в Ставку состоялась в ноябре 1916 года и
происходила на фоне все более и более сгущающейся атмосферы открытой неприязни и враждебности к Государыне
со стороны не только высшего петербургского света, но, к глубокой скорби Их Величеств, со стороны родственников —
Великих князей, а также высшего командного и офицерского состава, которому Государь по-прежнему доверял.
Как пишет Анна Александровна, «клевету на Государыню
систематически вели в армии, в высшем командном составе, а более всего союзом земств и городов». Фактически подрывной деятельностью занимались «многие именитые иностранцы, проживающие в Ставке... Их было множество:
генерал Вильяме со штабом от Англии, генерал Жанен
от Франции, генерал Риккель — бельгиец, а также итальянские, сербские и японские генералы и офицеры, а также
наши генералы и офицеры штаба». Об атмосфере, царящей
в Ставке, Анна Александровна пишет, что она «глубоко
сознавала и чувствовала во всех окружающих озлобление
к тем, кого боготворила, и чувствовала, что озлобление
это принимает ужасающие размеры». Пребывая в Ставке, Государыня вместе с дочерьми и Анной Александровной
находились «среди неправды, интриг и злобы».
К этому периоду относится письмо, написанное Анной Александровной из Ставки во время последнего пребывания там Государыни со свитой в ноябре 1916 года.
Письмо адресовано сотруднице Серафимовского лазаретаубежища — Феодосье Степановне Войно, которую Анна
Александровна очень любила и относилась к ней как к своему другу, ближайшему помощнику и доверенному лицу.
В своих воспоминаниях Анна Александровна лишь однажды с большой теплотой и благодарностью упоминает о ней
558 Ю.Ю. Рассулин.-
в связи с тем трагическим моментом в ее жизни, когда
она, больная корью, ожидала ареста в Царском Селе.
«Фельдшерица из моего лазарета, которая одна при мне
осталась, худенькая и бледная Федосья Степановна кинулась перед Их Величествами на колени, умоляя их взять
меня в комнату их детей и не отдавать. "Теперь, - говорила она сквозь слезы, — минута показать вашу любовь к Анне
Александровне"». Вот этой самоотверженной женщине пишет Анна Александровна из Ставки:
«17 ноября 1916 г.
Феодосья Степановна, милая и дорогая! Я очень была
обрадована Вашим маленьким письмом, хорошо, что у нас
ремонт, только берегите все вещи.
Думаю, вернемся в Воскресенье. Всего было и веселого, и грустного; настроение, когда мы приехали, было такое
плохое, теперь мы поправились; не люблю и страдаю от окружающих, столько злых и почти никого добрых! Погода сегодня морозная и светло. Живем в поезде; ездили завтракать
в ставку. Вчера ездили в моторе в лес; было солнечно и чудно.
Наследник устроил костер и пек картошки.
Горячо Вас, дорогая, обнимаю и целую, храни Вас Господь —
Ваша АЛ Вырубова.
Кланяюсь очень милому Сергею Петр. Нарывы совсем
прошли, но еще смазываю иодом и залепляю пластырем.
Всем в лазарете кланяюсь.
Я очень соскучилась!».147
Оиенка нравственного облика русского общества
наканун? революции, «Столько злых и никого добрых...».
Ни тогда в Ставке, ни в казематах Петропавловской крепости, ни в период написания своих воспоминаний Анна
Александровна не испытывала ответного чувства злобы
или ненависти. Ее слова, как и чувства, исполнены сокрушения, боли, непонимания и растерянности от осознания
того, что произошло с русскими людьми. Она недоумевает, Глава 11. Накануне революции 559
что среди тех, кто окружал Их Величества и ее саму, так
мало было людей, обладавших благородством, искренностью, движимых в своих поступках честными, бескорыстным мотивами. Слова ее исполнены горького упрека и
боли в адрес членов Императорской Фамилии и высшего
общества, знавших ее с детства, танцевавших с нею на балах и тем не менее так подло поступивших с нею, бесчестно ее оклеветав. Анна Александровна выделяет лишь одного из этой среды русской интеллигенции и аристократии
— следователя Владимира Михайловича Руднева, порядочного русского человека, честного и беспристрастного судью, который «единственный имел гражданское мужество
ради истины встать на точку зрения здравомыслящего человека, не заразившись стадным мнением русского общества в 1917 году». Относительно русского общества Анна
Александровна делает также выводы, что оно было «психически расстроено, так что мало кто судил здраво и хладнокровно». «Моральное состояние русского общества этой
эпохи, вполне ненормальное и доходившее до истеричности». «Я поняла, что для России теперь все кончено, Армия
разложилась, народ нравственно совсем упал».148