Страница 39 из 68
– Отверзи уста свои!
Когда она открыла их, о.Серафим дунул на нее трижды. А отпуская, прибавил:
– Вот вам мое завещание: не имейте в дому своем не точию вина, но ниже посуды винной, так как ты, – сказал батюшка, обращаясь к матери, – не потерпишь более вина.
В другой раз произошла такая беседа.
“Однажды я была у о.Серафима, – рассказывает М.В.Никашина, впоследствии сестра Дивеевская, – с родною своею сестрою, которая была замужем за одним священником, но овдовела. Старец, благословляя сестру мою, сказал ей: “Жизнь твоя, матушка, благословенна до самого твоего успения”. На это сестра моя отвечала ему:
– Я все грешу, ссорясь со своим родителем за то, что он, сдавши свое место брату моему, сам все живет у меня.
Отец Серафим возразил ей:
– С кем же, матушка, и жить-то тебе, как не с родителем?
– У меня есть, батюшка, сын, который оканчивает ныне курс; и я на него имею надежду.
– Никакой, матушка, нет надежды, никакой нет! – опять возразил ей старец.
Действительно, сын ее вскоре умер; и ей пришлось жить с родителем”.
После семейной жизни, общей для мирских людей, батюшка давал наставления и о разных видах служения и деятельности.
Приведем несколько примеров из разных кругов общества.
Вот приезжает на Рождество 1830 года в Саровский монастырь Богданов, занимавший начальственный чиновный пост, и спрашивает батюшку:
– Продолжать ли мне службу или жить в деревне (в имении)?
– Ты еще молод, служи, – отвечал старец. – Но служба моя нехороша, – возразил тот.
– Это – от твоей воли, – разъяснил батюшка, – потому что спасаться можно на всякой службе, во всяком деле.
В Житии святого много случаев обращения к нему за советами лиц военных. И никогда он не подал и малого намека на уничижение этого звания. Даже наоборот, можно приметить, что к ним батюшка бывал более внимателен и любезен.
Иван Яковлевич Каратаев по нуждам своего полка в октябре 1830 года проезжал из Курска мимо Сарова. Наслышавшись много о святости Серафима, он загорелся желанием повидать его; но его устрашила обычная для грешников мысль: “Мне казалось, – рассказывал он, – что старец торжественно обличит меня во всех моих грехах, особенно же в заблуждении касательно почитания святых икон.
Я думал, что икона, писанная рукою человека, даже, может быть, грешного, не может быть угодна Богу”.
Так и проехал мимо малодушный офицер. Но на следующий год в марте месяце он снова возвращался с солдатами своими через Саров, направляясь на войну с Польшей. На этот раз, он с неожиданной для него самого радостью, пошел к келье прозорливого старца. Народу толпилось множество. Отец Серафим, благословляя богомольцев, взглянул на офицера и позвал его за собою в келью.
“Я исполнил его приказание со страхом и любовью, поклонился ему в ноги, прося его благословения на дорогу и на предстоящую войну, и чтобы он помолился о сохранении моей жизни. Отец Серафим благословил меня медным крестом своим, который висел у него на груди, и поцеловав, начал меня исповедовать, сам сказывая грехи мои, как будто бы они при нем были совершены.
По окончании этой утешительной исповеди он сказал мне: “Не надобно покоряться страху, который наводит на юношей диавол; а нужно тогда особенно бодрствовать духом и, откинув малодушие, помнить, что хотя мы и грешные, но все находимся под благодатью нашего Искупителя, без воли Которого не спадет ни один волос с головы нашей”.
Вслед за тем начал он говорить и о моем заблуждении касательно почитания святых икон:
– Как худо и вредно для нас желание исследовать Таинства Божии, недоступные уму человеческому, например, как действует благодать Божия чрез святые иконы, как она исцеляет грешных, подобных нам с тобой, – прибавил он, – и не только тело их, но и душу; так что и грешники, по вере в находящуюся в них благодать Христову, спасались и достигали Царства Небесного.
Затем батюшка привел и примеры почитания икон:
– Еще в Ветхом Завете, при кивоте Завета были золотые херувимы; а в Церкви новозаветной Евангелист Лука написал лик Божией Матери; и Сам Спаситель оставил нам нерукотворенный Свой образ.
В заключение беседы батюшка сказал:
– Не нужно внимать подобным хульным помыслам, за которые вечная казнь ждет духа лжи и сообщников его в день Страшного Суда”.
При прощании офицер оставил на столе три рубля, но по выходе его смутил помысл диавольский: “Зачем святому отцу деньги?” Неопытен еще был в борьбе духовной воин земной. Но зато он снова поторопился прийти к великому старцу, и тот сам встретил его словами:
– Во время войны с галлами надлежало одному военачальнику лишиться правой руки; но эта рука дала какому-то пустыннику три монеты на святой храм. И молитвами святой Церкви Господь спас ее. Ты это пойми хорошенько и впредь не раскаивайся в добрых делах. Деньги твои пойдут на устроение Дивеевской общины, за твое здоровье.
Затем батюшка снова исповедал его, влил ему в уста святой воды, сказав:
– Да изженется благодатию Божиею дух лукавый, нашедший на раба Божия Иоанна! На прощание старец сказал:
– Положи упование на Бога и проси Его помощи. Да умей прощать ближним своим: и тебе дастся все, о чем ни попросишь.
“В продолжение польской кампании, – заканчивает рассказ Каратаев, – я был во многих сражениях; и Господь везде спасал меня за молитвы праведника Своего. Солдаты, возвращавшиеся со мною в полк, удостоились также принять его благословение; и он, делая им при этом случае наставления, предсказал, что ни один из них не погибнет в битве, что и сбылось в действительности: ни один из них не был даже ранен”.
Другому военному человеку, О.Лодыженскому, отправлявшемуся в 1830 году в Китай и тоже смущавшемуся вопросом об иконах, о.Серафим указал на пример святого Иоанникия Великого:
– Это был военный, весьма добрый и хороший человек. И сначала не то чтобы он не был христианин, он веровал в Господа, но в иконах-то заблуждался так же, как и ты.
“При этих словах он показал на меня рукою. Я был весьма поражен этими словами. “Теперь я, – говорил он своим сестрам, глубоким почитательницам батюшки, – совершенно убежден в святости и прозорливости этого дивного мужа”. Отец же Серафим продолжал после того милостиво беседовать со мною и давать мне наставления; особенно, чтобы я сам был милосерд, если хочу, чтобы Господь Бог был ко мне милосерд”.
Но особенно умилительный и назидательный случай произошел с одним генералом Л. Больше по любопытству заехал он в монастырь. Осмотрев здания, он хотел уже и уезжать, но встретил помещика А.Н.Прокудина и разговорился с ним. Тот посоветовал ему непременно зайти к затворнику. Самолюбивый генерал лишь с трудом согласился на это и вошел вместе со знакомым в келью старца.
Батюшка устремился к ним навстречу и поклонился генералу в ноги, к немалому удивлению его. Прокудин вышел обратно, а генерал пробеседовал со старцем с полчаса. Когда он выходил потом, то батюшка поддерживал его под руку, а он, закрыв лицо свое, плакал точно дитя малое. Ордена же его и фуражка в горести были позабыты им в келье; их уже потом вынес батюшка и подал генералу.
После он рассказывал, что прошел всю Европу, но в первый раз в жизни видел такое смирение; а о прозорливости даже и не подозревал никогда; между тем, старец раскрыл пред ним всю его жизнь до тайных подробностей. А когда кресты свалились с груди его, то батюшка сказал ему: “Это потому, что ты получил их незаслуженно”.
Однажды пришли к нему управляющий имением одного помещика, его же крепостной Н. с женою. Они стали просить у батюшки благословения на поездку в Москву к господину своему, чтобы он отпустил их на волю или по крайней мере освободил его от трудной службы. Но о.Серафим взял управляющего за руку, подвел его к иконе Умиления Божией Матери и сказал:
– Прошу тебя ради Божией Матери: не отказывайся от должности. Твое управление – к славе Божией: мужиков не обижаешь. А в Москву нет тебе дороги. А вот твоя дорога: я благословил одного управляющего проситься на волю по смерти господина... Когда господин тот скончался, госпожа отпустила управляющего на волю и дала ему доверенность на управление имением такую, что только себя не вручила ему.
Посетитель исполнил приказание батюшки; а впоследствии с ним самим произошло все то, что старец говорил прикровенно о другом будто лице.
К подчиненным, особенно к крепостным крестьянам, о.Серафим всегда заповедовал относиться с вниманием и жалостью.
– Не противны ли Богу законные, по-видимому, наказания? – спросил его некий начальник. – И как сохранить нравственность людей, мне подчиненных?
– Милостями, облегчением труда, а не ранами, – ответил кроткий старец, – напои, накорми, будь справедлив! Господь терпит (то есть его самого), и ты прощай... Исаак, Авраамов сын, не злобился, когда у него колодцы засыпали, и отходил.