Страница 39 из 50
Объявляю заранее, что система моя не окончена. Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом 153. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого.
– Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то нам то тут чего делать? – осторожно заметил один из слушающих.
– Вы правы, – резко оборотился к нему Шигалев, – и всего более тем, что употребили слово «отчаяние». Да, я приходил к отчаянию; тем не менее все, что изложено в моей книге, – незаменимо, и другого выхода нет; никто ничего не выдумает. И потому спешу, не теряя времени, пригласить все общество, по выслушании моей книги, заявить свое мнение. Если же члены не захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале, – мужчины – чтобы заняться государственною службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою, другого выхода они не найдут. Ни ка кого! Упустив же время, повредят себе, так как потом неминуемо к тому же воротятся 154.
Среди гостей началось движение: «Что он, помешанный, что ли?» раздались голоса…
– Тут не то с, – ввязался наконец хромой. Вообще он говорил с некоторой как бы насмешливою улыбкой, так что, пожалуй, трудно было и разобрать, искренно он говорит или шутит. – Тут, господа, не то с. Г. Шигалев слишком серьезно предан своей задаче и притом слишком скромен. Мне книга его известна.
Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, – разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и, при безграничном повиновении, достигнуть – рядом перерождений – первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений, – весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны 155. Можно не согласиться с иными выводами, но в уме и знаниях автора усомниться трудно. Жаль, что условие десяти вечеров совершенно несовместимо с обстоятельствами, а то бы мы могли услышать много любопытного.
«– Неужели вы серьезно? – обратилась к хромому m me Вергинская, в некоторой даже тревоге. – Если этот человек, не зная, куда деваться с людьми, обращает девять десятых их в рабство? Я давно подозревала его.
– То есть, вы про вашего братца? – спросил хромой.
– Родство? Вы смеетесь надо мною или нет?
– И, кроме того: работать на аристократов и повиноваться им, как богам.
– Это подлость! – яростно заметила студентка.
– Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, – и другого на земле быть не может, – властно заключил Шигалев.
– А я бы вместо рая, – вскричал Лямшин, – взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить поживать по ученому.
– Так может говорить только шут! – вспыхнула студентка.
– Он шут, но полезен, – шепнула ей m me Вергинская.
– И, может быть, это было бы самым лучшим разрешением задачи! – горячо оборотился Шигалев к Лямшину. – Вы, конечно, и не знаете, какую глубокую вещь удалось сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали.
– Однако, порядочный вздор! – как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем, он совершенно равнодушно и не подымая глаз продолжал обстригать свои ногти.
– Почему же вздор с? – тотчас же подхватил хромой, как будто гак и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться. – Почему же именно вздор? Господин Шигалев отчасти фанатик человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабета особенно и даже у самого Прудона есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса. Господин Шигалев даже, может быть, гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех удалился от реализма, и его земной рай есть почти настоящий – тот самый, о потере которого вздыхает человечество, если только он когда нибудь существовал».
Дальнейшее изложение и оценку мысли Шигалева мы находим в разговоре между Ставрогиным и П. Верховенским, когда они шли с вечера:
«Шигалев – гениальный человек! Знаете ли, что это гений вроде Фурье, но – смелее Фурье; я им займусь. Он выдумал «равенство»! – проговорил Верховенский.
«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что то случилось особенное», – подумал о нем еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.
– У него хорошо в тетради, – продолжал Верховенский, – у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях – клевета и убийство, а главное – равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, – не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы, их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается камнями, – вот Шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство – и вот Шигалевщина! Ха ха ха, вам странно? Я за Шигалевщину!
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. «Если этот человек пьян, то где же он успел напиться, – приходило ему на ум. – Неужели же коньяк?»
– Слушайте, Ставрогин: горы сровнять – хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает 156 – послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть чуть семейство или любовь – вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство! «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» – вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое! – вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Шигалевщине не будет желаний. Желание и страдания – для нас 157, а для рабов – Шигалевщина.
– Себя вы исключаете? – сорвалось опять у Ставрогина.
– И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, – дескать, – до чего меня довели!» – и все повалит за ним, даже войско. Папа – вверху, мы – кругом, а под нами – Шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationaleсогласилась: так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово»158.
«Бесы», гл. VII и VIII.
Вот грубый и грязный, но уже полный очерк «Легенды»; мазок углем по полотну, который, однако, там именно и так именно проводится художником, как и где позднее он положит яркие и вечные краски своею кистью.
К стр. 86–94. Идея римского католицизма как противоположения христианству впервые высказана была Достоевским в 1868 г., в романе «Идиот», в следующем разговоре:
«…Не с этим ли Павлищевым история вышла какая то странная… с аббатом… с аббатом… Забыл, с каким аббатом, но только все тогда что то рассказывали, – произнес, как бы припоминая, сановник.
– С аббатом Гуро, иезуитом, – напомнил Иван Петрович, – да с, вот с превосходнейшие то люди наши – достойнейшие то! Потому что все таки человек был родовой, с состоянием, камергер, и, если бы… продолжал служить… И вот бросает вдруг службу и все, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да еще чуть не открыто, с восторгом каким то. Право, кстати умер… Да, тогда все говорили.