Вадим Кожинов

С явным торжеством перечисляя факты уничтожения племен, не желавших добровольно стать частью Западной империи, Тойнби по-своему прямо-таки замечательно говорит, что только Тамерлан достиг таких же “успехов”, как Карл Великий! Впрочем, если учесть, что “уничтожение”, начатое этим Карлом, длилось, по сообщению самого Тойнби, с конца VIII до конца XIV века (шестьсот лет!) западноевропейская империя далеко превзошла и Чингисхана, и Тамерлана со всеми их преемниками...

Но вернемся к “двойному счету”. Западная империя — это прекрасно, а восточные-де не только чудовищны, но и вообще не имеют права на существование (они ведь только “опустошение”). Таков приговор западноевропейской идеологии, которая, увы, во многом определяла и определяет, русскую идеологию ХIХ-ХХ веков.

Наиболее известный современный английский историк России Джон Феннел писал в своей книге “Кризис средневековой Руси” (1983), что, мол, “находиться в вассальной зависимости” от Монгольской империи “было позорно и бессмысленно”. 213 Совершенно иначе оценивают западные историки вассальную зависимость тех или иных народов от империй Карла Великого или Карла V (XVI век); эта зависимость, по их убеждению, вводила каждый покоряемый народ в истинную цивилизацию.

К сожалению, многие русские историки и идеологи утверждают, подобно Феннелу, что зависимость от Монгольской империи — это только “позор” и “бессмыслица”. Воздействию западной идеологии в этом отношении не подчинялись лишь подлинно глубокие и самостоятельные люди, — такие, как уже не раз упомянутый Чаадаев, который писал в 1843 году, что “продолжительное владычество татар (вернее, монголов. — В.К.) — это величайшей важности событие... как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того, чтобы разрушить народность, оно только помогло ей развиться и созреть... оно сделало возможными и знаменитые царствования Иоанна III и Иоанна IV, царствования, во время которых упрочилось наше могущество и завершилось наше политическое воспитание” (т. 2, с. 161).

В XX веке чаадаевская постановка вопроса была развита и обоснована “евразийцами”, показавшими, что Монгольская империя явилась окончательным утверждением Евразии как таковой — Евразии, основой которой позднее, после упадка империи, стало Московское царство, чьи границы уже во второй четверти XVII века достигли Тихого океана (как ранее — границы Монгольской империи).

Но в этой статье речь идет не об историософском наследии евразийцев (его освоением и так заняты сейчас многие и многие авторы), но о реальном историческом “наследстве” самой Монгольской (как и Византийской) империи.

При достаточно углубленном изучении русских исторических источников ХIII-ХVII столетий неопровержимо выясняется, что выразившиеся в них восприятие и оценка Монгольской (как и Византийской) империи решительно отличается от того восприятия и той оценки, которые господствуют в русской историографии и идеологии Х1Х-ХХ веков.

Мне могут напомнить, что в русском фольклоре — от исторических песен до пословиц — имеет место весьма или даже крайне негативное отношение к “татарам”. Однако не столь уж трудно доказать, что здесь перед нами отражение намного более поздней исторической реальности; дело идет в данном случае о татарах Крымского ханства, об их по существу разбойничьем образе жизни: опираясь на мощную поддержку Турецкой империи, они с середины XVI до конца XVIII века совершали постоянные грабительские набеги на русские земли и, в частности, увели сотни тысяч русских людей в рабство.

Принципиально по-иному (чем позднейшее Крымское ханство) воспринимали и оценивали на Руси Монгольскую империю и ее — в русском словоупотреблении — царей. Обратимся хотя бы к сочинениям одного из виднейших церковных деятелей и писателей XIII века, архимандрита прославленного Киева-Печерского монастыря, а затем епископа Владимирского Серапиона.

Он ни в коей мере не закрывал глаза на страшные бедствия монгольского нашествия, пережитого им вместе со всеми в юности. Около 1275 года он в высоком риторическом слоге вопрошал: “Не пленена ли бысть земля наша? Не взята ли быша гради наши? Не вскоре ли падоша отци и братья наша трупием на земли? Не ведены ли быша жены и чада наша в плен? Не порабощены быхом оставшеи горькою си работою от иноплеменник? Се уже к 40 лет приближает томление и мука...”

Но вот что Серапион писал о монголах, нелицеприятно сопоставляя их со своими одноплеменниками. Хотя они, писал он, “погании (то есть язычники. — В.К.) бо. Закона Божия не ведуще, не убивают единоверних своих, ни ограбляют, ни обадят, ни поклеплют (оба слова означают “клеветать”, “оговаривать” — В.К.), ни украдут, не запряться (зарятся) чужого; всяк поганый своего брата не продаст; но кого в них постигнет беда, то искупят его и на промысл дадут ему... а мы творимся, вернии, во имя Божие крещени есмы и заповеди его слышаще, всегда неправды есмы исполнени и зависти, немилосердья; братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем; обадами, завистью, аще бы можно, снеди (съели. — В.К.)” друг друга, но вся Бог боронит...”

Явное утверждение нравственного превосходства монголов (даже несмотря на их язычество) — не некий странный, “исключительный” образ мысли; напротив, перед нами типичная для той эпохи русская оценка создателей Монгольской империи. И вассальная зависимость Руси от этой империи отнюдь не рассматривалась как нечто заведомо “позорное и бессмысленное” (точно так же на Западе никто не считал “позором и бессмыслицей” зависимость тех или иных народов от “Священной Римской империи германской нации”, в рамках которой развивалась западная цивилизация).

И потому, в частности, нет ничего неожиданного в том, что наивысшим признанием пользовались на Руси те “руководители” ХIII-ХIV веков, которые всецело “покорялись” вассалитету — св. Александр Невский, Иван Калита, свв. митрополиты Петр и Алексий и т.п. (историки начали “критиковать” их за “покорство” монголам лишь в XIX веке).

Тут, конечно, встает вопрос о времени конца XIV века, о Дмитрии Донском, святых Сергии Радонежском и митрополите Киприане, решившихся на Куликовскую битву. Однако существо этого события начало действительно открываться нам лишь в самое последнее время. Александр Блок, создавший замечательный поэтический цикл “На поле Куликовом”, отнес битву 1380 года к таинственным “символическим” событиям и прозорливо сказал о таких событиях: “Разгадка их еще впереди”.

Куликовская битва, свершившаяся почти через полтора века после монгольского нашествия и за сто лет до конца “монгольского ига”, требует отдельного и тщательного рассмотрения. Но один аспект дела уместно затронуть и здесь. Всем известно, что преп. Сергий Радонежский благословил св. Дмитрия Донского на бой и победу, сказав ему (как сообщено в житии этого величайшего русского святого): “Пойди противу безбожных, и Богу помогающи ти, победиши...”

Однако в древних рукописях жития преп. Сергия сохранился и совершенно иной ответ святого на просьбу великого князя Дмитрия о благословлении на битву с Мамаем:”... пошлина (то есть давно установленный порядок. — В.К.) твоя держит (препятствует. — В.К.), покорятися ордынскому царю должно”. 214

Существует точка зрения, согласно которой этот ответ преп. Сергий дал не в 1380 году, но ранее, в 1378-м — перед битвой (11 августа) на реке Боже (недалеко от старой Рязани) с войском Бегича. Но так или иначе едва ли есть основания сомневаться, что преп. Сергий не предлагал идти на битву с “царем”, то есть с повелителем Монгольской империи. В том тексте жития, где рассказано о безоговорочном благословлении святого, Мамай назван не “царем”, но “князем”. И для того времени это было исключительно существенным различием. “Великий князь” (а он назывался именно так) Дмитрий вышел на бой не с царем, а, собственно говоря, с самозванцем, который был заклятым врагом и самой Монгольской империи.

Как сообщается в наиболее подробных летописях (см., напр., ПСРЛ, т. XV, вып. 1), сразу после победы над Мамаем, “на ту же осень (то есть 1380 года — В.К.) князь великий отпустил в Орду своих киличеев (послов. — В.К.) Толбугу да Мокшея к новому царю (имеется в виду недавно воцарившийся Тохтамыш, — В.К.) с дары и поминки” (стб. 142). Сообщает летопись и о том, что в конце 1380 или начале 1381 года “царь Тохтамыш победи Мамая” — то есть окончательно добил его, — и “послы своя отпусти к князю Дмитрию и ко всем князьям русским, поведая ... како супротивника своего и их врага Мамая победи... Князи же русстии послов его (царя. — В.К.) отпустиша в Орду с честию и с дары, а сами на зиму ту и на весну (1381 года. — В.К.), за ними, отпустиша своих киличеев с многыми дары ко царю Токтамышю” (стб. 141). Итак, Дмитрий Донской сообщил монгольскому царю о своей победе на Куликовом поле как о заслуге и перед ним, царем, затем царь известил князя Руси об осуществленном им окончательном разгроме Мамая и, наконец, Русь поблагодарила царя за эту его победу.