В.В. Розанов

Я не говорю в жестокую пору насильничества кроткая жертва, мыкающая жизнь от ласки к побоям и от побоев к ласке (вы помните: "То колени ее целовал, то хлестал ее плетью казацкой") и в антрактах воспитывающая в детях чуткую к добру, хотя слабую и безвольную душу, вся является в нежном сиянии, да нужна ли она, "страдалица мать", теперь? Новое время скорее просит таких, которые шли в рудники и остроги за мужьями декабристами, мирских печальниц, следующих за чуждыми им переселенцами в холод и ужас неведомой дали, "сестер", умиравших под боевым огнем за Балканами, бодро и весело, смело и упорно боровшихся с официальным воровством и неофициальным тифом в отвратительных госпиталях... Облезлые и хриплые попугаи в ржавых клетках поют старую песню, но ведь этих облезлых попугаев слушают такие же облезлые и ржавые хозяева, вспоминая счастливые времена, когда и они, и их верные птицы были еще молоды. Но обществу, новому обществу, нуждающемуся в бодрости, силе, энергии, мужестве, в радости, в способности к упорному труду жизнь то ведь нынче не на крепостных хлебах, с ней шутить нельзя, эти вечные ссылки на "идеалы" прошлого страдания надоели. Ему смешно назойливое старческое кряхтение: "Повенчалась терпи, в терпении сила, не разрушай семьи"...

И потом сейчас же почеши головку попочке: "В семье государственная ячейка, разрушь семью погибнет отечество" и т.д.; вообще, поверь им, у нас так часто отечество гибло, что странно даже, как оно еще значится на географических картах...

* * *

Разрушать семью и вместе с ней "государственную ячейку" это, видите ли, сладостная привилегия мужчины. Женщина должна вечно восстановлять разрушаемое. Мы Геростраты, сжигающие храмы, а наши жены строительницы, так же неустанно их восстановляющие. Точно семья расползающийся чулок, а жена бессменная штопальщица. Ведь никто из этих облезлых попочек не шамкает о себе: "Повенчался терпи, тебя не вокруг сосны леший водил: ты законный муж". А вечно тянет "повенчалась". Мы де можем делать, что нам угодно; мужу, видите ли, закон не писан, он клыки вперед, хвост на отлет объявил всех дам на военном положении, истинный конквистадор! И когда, как усталый кот с крыши, он возвращается под законную печурку с оборванным ухом и исцарапанным носом, "государственная Машка" должна встречать его без кислоты и без упреков. Да это бы еще ничего. А вот если ему вздумается тиранить ее, душить, бить, издеваться над святыней ее души, таскать по грязи ее лучшие чувства, топтать ногами ее бога, заставлять в своих видах и пользах жертвовать и собственным достоинством, и честью "молчи, не смей крикнуть: помогите. Ты венчана, ты жена. На тебе покоится общественное здание". Подумаешь, какие новоявленные архитекторы! Вы скажете, что подобные явления редки, оглянитесь. Если не солжете намеренно, вы признаете, что в ужасной сцене, нарисованной мною в начале, для вас нет ничего незнакомого.

Вы видите это у себя и около себя. Только другие приемы бьют в перчатках, а не ногами, издеваются холодно, обдуманно, тонко, вежливо так что со стороны кажется: все обстоит благополучно. Ведь и на Шибке у Радецкого "все было спокойно", а люди замерзали и умирали.

* * *

Итак, с одной стороны, самозваные, прямолинейные государственники (такие случаются из обрусевших немцев: они ведь, как ослы в шорах, ни "права", ни "лева" не видят) с проповедью: "Венчалась терпи, спасайте то, что мы по нашему паскудству разрушаем", а с другой елейные проповедники с текстами из Филаретова катехизиса. Общество потрясено иногда ужасным положением, бесправием женщины, а они сейчас цитату от божественного и радуйтесь. Да ведь если бы на свете все шло по Писанию, то не надо бы ни суда, ни войска, ни полиции. Была бы не жизнь, а патока. Вот и разбирайтесь. С одной стороны, государственники ("повенчались терпи!"), с другой отцы накладной святости ("прости и подставь левую!"). Вопрос назрел. Все чувствуют настоятельную нужду так или иначе решить законы о разводе удовлетворить самые естественные желания человеческого существа, его право на уважение, на счастье, на радость, а в печати идут споры между этими господами, отуманивая все и сбивая с толку. Вы стонете от боли, а к вам приходит герой Лескова и серьезно спрашивает: "А позвольте ка, почему сие важно в пятых?.." И ведь как не сорваться! Действительно тексты то подбираются оттуда, откуда все человечество черпает идеалы добра, красоты духовной, свободы. "Так вот и начните сами живите по катехизису, а потом и от жены требуйте того же. Ведь вы глава, покажите ей пример. Переделывайте, начиная с себя.

Не будьте чертом, проповедующим мораль... Или вы действительно несчастный водевильный муж?.." Но таких что то мало, и все их жалобы по существу подбиты лисьим мехом. Изо всех, в последнее время писавших у нас о женах и детях, один талантливый г. Розанов говорил дело, и к нему прислушивались. Остальные только отуманивали и путали, забывая, что дело не в вечных идеалах, которыми являются "тексты", и не в старых и потерявших связь с жизнью законах супружеского крепостничества, а в самой жизни и ее запросах.

* * *

В самом деле, отчего же не свалить вину за всю нашу неурядицу на женщину? Но, в таком случае, значит, она, а не мы краеугольный камень семьи? Какая непоследовательность! Семья разрушается, потому что женщина плоха, ну, а мы хороши? Тоже, я вам скажу, душки! Но претензию быть главою семьи заявляем мы, и если семья рушится и расползается, как ветошь, кто виноват в этом, неужели не голова? Что за обезглавленные семьи? Мы, видите ли, работаем, а жена нет. Мы кормим, а она ест. Так ли это? Во первых, она вовсе не желает, чтобы ее обращали в какую то домашнюю собачку, которую водят в попонке, укладывают спать на подушку и с пальца лакомят сахаром за хорошее поведение. Она сама хочет работать, и не ее вина, если ей все пути к труду заказаны. Редкая нынче желает оставаться содержанкой. Я не ошибусь, если скажу: на девять десятых весь семейный развал объясняется тем, что женщине скучно, ей некуда избыть свои досуги, силы, ум, способности. Разве вы не видели, как в самых лучших семьях, где и муж, если хотите, добр, нежен, предупредителен, женщину всю изводит томительная, нудная "скука жизни". Что делать? Гаремные затворницы, любившие досуг, отошли в область преданий; новое поколение выросло при других условиях. Оно хочет труда и чувствует в себе способности для такого.

Зависимость от мужа, от чужой воли, хотя бы от воли дорогого или любимого человека, все таки зависимость, а жена желает быть сама собою и работать, как и он, быть равной ему не только в любви, но и в труде, и в заботе.

* * *

В самом деле ну, куда девать ей семнадцать часов в сутки? И из этих семнадцати часов десять она одна: муж на службе, у любовницы, по делам у Кюба, на бирже, на фантастических заседаниях и в неведомых комиссиях, по вечерам в клубе. Да и дома он несладок; сонный, утомленный, молчаливый. О чем ему разговаривать с ней, ведь все уже решено, подписано, и с плеч долой. А она в томлении, в жажде заполнить огромную бездну ничегонеделания. Говорят: "Читайте!" Да позвольте, нельзя читать семнадцать часов в сутки! И то у нас, если кто и читает печатное, так только женщины. Мужьям до изобретения Ремингтона писанное. "Работайте по дому, с детьми". Эти два последних совета особенно любят попочки. Но, во первых, у многих детей нет, да и притом дети весь день в гимназиях, школах, пансионах, институтах. А работа по дому? Да помилуйте: какая же работа? Эти господа живут старыми крепостными преданиями. Тогда было хозяйство была работа. А в нашем суженном обиходе средней семьи: купила в обрез все готовое. Опять, чтобы солить, квасить, мариновать, заготовлять, какие квартиры нужны! Где уж тут в четырех комнатах хозяйственные горизонты раздвигать. И не в одном Петербурге в уездных городах то же самое. Хозяйство дорого стоит, маленькой государственной ячейке оно не по карману, и выходит, что с семнадцатью часами в день справиться никак невозможно. А ведь "праздность (гг.

попугаи это ваше излюбленное слово, из времен, когда у вас на голове все перья были в наличности!) мать всех пороков". Кстати, помню, когда я, ребенком, старательно выписывал это из прописей, меня всегда занимало: а кто ж их отец? Подумайте, и вы сами согласитесь, что эти семнадцать часов действительно великое и настоящее несчастие, бремя, которого никуда не свалишь, не избудешь.

* * *