В.В. Розанов

Но теперь зачеркните же всю эту полемику, как неосновательную и недоуменную; или, если вам страшно переплести свои opera omnia (собрание сочинений (лат.)) в один переплет с Дарвином, Молешоттом и Фохтом, вычеркните меня из состава "незаконнорождающих", а главное в себе самих, в своем смутном и злом сердце, погасите это чувство и эту мысль "незаконнорожденности". В самом деле, на двойственности разных отделов богословия покоится учение о "незаконнорожденности" и весь огромный итог уже погубленных детей. О, пусть бы государство учило о "незаконнорождаемости". Оно не понимает, для него действительно все только есть "наука", оно, наконец, светско, его предания в Риме. Но государственный взгляд на рождение и не породил бы такого страха перед рождением, испуга, гипноза девушек; не породил бы детоубийства. Тут... идея проклятия над головой, как и выразил Гёте в заключительных словах "Фауста": "Проклята!" "Спасена!" Спасена то потом уже, и Гретхен этого не слышит, она только слышит: "Проклята" и умирает под бурей этого религиозного "herem'a". Через "херем" евреи отлучают от синагоги; но в эпоху бесплотную, разрыва твари и Творца, есть тоже своеобразный "херем" и он падает на основного выразителя плоти дитя и женщину; не на всех женщин, а на многих, ибо всех рождающих подвести под "херем" значило бы вскоре потерять вообще самый предмет для "благословений" и "стадо для слушания".

Да, термин, может быть, наиболее точный для "незаконнорожденных" детей это "не благословенные дети"! Они как лилии полевые, как птицы небесные: но уже нет на них, порвана с них слава лучшая, чем Соломонова! Кто же это сорвал? Конечно, не Евангелие, а те сухие и недомысленные искажения, каким оно подверглось в Византии и Риме. Мечтается иногда, что если "незаконное рождение" есть вечный стыд, то почему столь колоссальное бремя, колоссальное и непереносимо тягостное для человека, который его понесет, возлагается столь тихо, незаметно и, так сказать, нетрудно. Нужно бы это развить, украсить, раздвинуть в обряд; тогда, и только тогда вдруг подчеркнулся бы его смысл, строка петита набралась бы аршинными буквами. Вот помост; на нем ребенок; пусть девочка или мальчик, полутора года, когда уже могут ощущать вину и стыд. А то что же наказывать чувствуемою болью, но как бы хлороформированного, новорожденного. Проснется и будет тогда чувствовать, а когда наказывается не чувствует. Нужно наоборот. Все торжественно, масса народа, зажженные свечи в храме. Хоть дитя на помосте и "приблудное", но папа с мамой все таки его любят и одели кой во что: ну, там розовый бантик, чепчик и кружевная рубашечка. Simplex natura, natura peccans (Простая природа, виновная природа (лат.)) приглашается подойти к помосту, дабы уязвиться болезненнее за "первородный грех"...

И вот лучшая мечта Некрасова, апофеоз некоего алкания, "Влас". О, он уже прошел все ступени подвига, труда, смирения. И мир, благодарный, облек его в мантии, и камни, и золото. Но он все так же, как и тогда

Смуглолиц, высок и прям.

Он поднимается на ступени помоста, где ребенок стоит один: его родители внизу, отделенные, символ вечного будущего отделения. Девочка оглядывается на высокого подходящего к ней "дядю", и как она привыкла у всех целовать руку, то весело хватается и за сухую длань аскета. Но он отдергивает ее, как от касания гада. Срывает розовую ленточку с шеи. Девочка испугана, хочет закричать: "Дядя! Дядя!", но сильный толчок прерывает голос: "Снимай башмаки они слишком нарядны". И, разув, он надевает на крошечные ножки стоптанные, жесткие, корявые башмаки. "Это не мои!" кричит девочка. "Это то и твои: единственные твои, теперь и до гроба, неснимаемые". Он рвет на ней кружева, платьице и накидывает грязную тряпку. В испуге и крайнем недоумении девочка кричит:

Мама! мама! Где же ты, мама?

Мама все видит, все предвидит и, закоченев в ужасе, пятится назад... назад... к самой далекой стене, хочется ей вдавиться в стену, пройти сквозь стену и, захватив свое дитя, бежать по улице. Но еще не все кончено.

Теперь безобразный, красный и мокрый, в тряпках, кусок человеческого существа, остаток человека, сталкивается ногою с помоста и не то катится кубарем, не то сползает на спинке по ступеням вниз. Толпа говорит: "Так и надо".

Вот, мне кажется, как следовало бы выразить отношение к "незаконнорожденности". Сейчас только один ребенок, беззащитный, принимает удар; но ведь удар очень болен, колоссален, и правдивость психологии и социального строя требует, чтобы так же видны были и бьющий, чтобы посрамление было картинно в деталях своих. Ведь теперь это укол, болезненный, болящий всю жизнь, наносимый тончайшей и даже вовсе невидимой иглой. Зачем это? к чему лицемерие? к чему все в ущерб, в посрамление болящему: нет, пусть мужественно примет некоторый стыд, стыд за жестокосердие, и тот, кто действительно жестокосерд! Кто имеет жестокую душу, не должен смущаться жестокого лица.

* * *

Да, я не без причины сказал, что вопрос "незаконного рождения" неисследимо глубок:

1) Это херем, постигающий рожденного культом бесплодия.

2) Это Stof und Kraft, откровенно признанное.

3) Это выпавшие цельные отделы богословия.

Наконец, нельзя же не спросить, ибо в глубоком несчастии человек о всем вправе просить: "Не понимаю я... У птиц детей не отнимают, у меня отняли. Ну, есть просфора, есть просто хлеб: можно ли же, однако, растаптывать просто хлеб? А детей во множестве, именно всех убиваемых и всех отправляемых в воспитательные дома, очевидно, растаптывают: и это предвиденно и принципиально. Но тогда я не верю в добротность и "освященного хлеба", "просфоры", ибо и она, очевидно, не имеет хорошего в себе состава, хорошего матерьяла и муки, абсолютно в смысле матерьяла, тожественного у нее с обыкновенным хлебом". Тут в самом деле философия таинства. В "таинство", в "благословение", очевидно, можно взять только добротный, уже хороший и благодатный в себе самом, мате рьял: воск, плоды, муку, масло, вино. Но, напр., можно ли "благословить" чумной бубон? И не подействует благословение, а главное, вовсе нельзя его благословить, т.е. как бы сказать "гряди в мир и совершай присущее тебе". Явно, что молитвенный свет принимает на себя только уже naturaliter светлая вещь; т.е. naturaliter добрая, полезная, нужная. Хлеб мы едим, и только потому из него возможна просфора. Кто же скажет о натуральном хлебе: "Его бы не надо", "ему бы не быть".

Но если никто решительно не оспорит, что о рожденном "незаконном" ребенке "Власы" скорбят, что он есть, рожден; и термин "незаконнорожденный" равняется: "не долженствовавший бы существовать", "не имевший права родиться", то совершенно неопровержимо, что "благословить" его рождение вовсе и ни в каком случае нельзя. А всякий раз, когда оно все таки благословляется (законный брак), оно благословляется мнимо и недейственно. В связи с тем и находится поражающая всех вещь, что ведь и в законном браке, по термину очистительной над роженицею молитвы, ребенок рождается, в сущности, незаконным, "скверным"; рождение его все равно изъявляется грехом, и притом без всякого сглаживания или смягчения вины сравнительно с рождением вне брака. Т.е., что только в утешение людям и какую то иллюзию им дается будто бы благословение. Но как чумной бубон нельзя благословить, и рождение благословить нельзя же, и "законного брака" метафизически не может быть. Только духовный брак священника с церковью (при посвящении иерей водится вокруг аналоя, и при этом поется венчальный, свадебный стих) есть единственный "законный христианский брак". Прочие видимости; сны, навеваемые на мир; но которым ничего в действительности не отвечает, и даже действительность им вполне противоположна.

И вот почему "Влас" укалывает ребенка. В сущности, он всех укалывает. Но на всех он только кладет пятно, касаясь кожи и не пробуравливая ее. И только некоторых укалывает внутрь, насмерть. Не все из них умирают; но остающиеся в живых болят даже сильнее умерших.

* * *

Да, но ведь никто же не укалывает. Только дают термин, определяют. Кто нудит девушек убивать детей? К чему столь чрезмерный стыд? Мы, удалившиеся от мира, чисты, как Пилат и как леди Макбет...

Менее. Если вчера вы знали, что от такого то термина сегодня произойдет самоубийство, детоубийство; знали по предыдущим случаям, по фактам почти без исключения: то неужели все таки, положив сегодня термин, вы не погасили жизнь, только это сделали не своими руками.