В.В. Розанов

Мужик умен, мужик бывает гениален; но мужик и хитер, и если захочет "доехать" неприятного ему человека или вот "ненужную ему школу", то сделает это с виртуозною безжалостностью. Да, это мартиролог, никуда еще не вписанный. Оставим воспоминания и обратимся к возможному. Нужно иметь чисто тюлевое представление о женщине или девушке, чтобы сказать, что ей "холодно ездить зимою" или что в "весеннюю грязь как же она поедет на ревизию школ". Ездят с мужьями и отцами по всякому морозу и решительно не случалось видеть или слышать, чтобы "вот нужно было ехать на лошадях, но по случаю мороза или грязи отец или муж поехали, а дочь или жена решили переждать холодок". Что за небылицы. Да разве на рождественские каникулы не разъезжаются по усадьбам, по селам, по уездным городам даже девочки гимназистки 13 14 лет, без всяких последствий и без всякого неудовольствия. Поэтому о физической затруднительности в исполнении обязанностей инспектрисы народных училищ не может быть и речи. Остается образовательный ценз.

Но если русская женщина занимает профессорские кафедры, если в самой России перед каждою девушкою открыт теперь диплом доктора медицины, какой может быть вопрос о том, что и должность инспектрисы народных училищ ждет только самой маленькой административно законодательной "отдвижки", чтобы совершенно подготовленная и созревшая для этих обязанностей женщина ли, девушка ли двинулась на новый труд, ее любимый труд воспитательницы.

Софья Ковалевская, которая была вынуждена понести свой талант и знания на чужестранную почву, была бы, верно, лично счастливее, трудясь на родине, да и родина была бы несколько богаче, не растеривай она даровитых детей своих. "Ковалевская была исключением, а инспекция училищ есть правило", скажут нам; но мы ответим, что и образовательный ценз инспекции неизмеримо ниже профессорских требований. Добавим, что организация сельской школы и надзор за нею требуют, по самому существу соприкасания и взаимодействия нераспаханной народной почвы с образовательным зерном, чрезвычайно много такта, приспособляемости к обстоятельствам и чужому умственному складу, и именно эти дары приспособляемости богаче выражены у женщины, чем у мужчины. Не нужно для доказательства этого ни углубленных размышлений, ни ухищренных наблюдений. Так это ясно и вытекает из самой организации женщины, могущественно отражающейся на ее психике. Инспектриса заговорила бы как близкий и родной человек с учительницею; не напугала бы детей на экзамене, как пугает их до остолбенения чиновник с орденом. Тут же в классе, да и в разговорах с учительницею и ученицами, она выведала бы настоящее положение школы в селе, и, может быть, отчеты ее по начальству не были бы написаны таким хорошим слогом, но содержали бы более правды и более нужных указаний.

Но мы настойчиво, сверх педагогических функций, указываем на хозяйственные способности женщины. Вот пример. Известна печальная фигура "эконома" в наших пансионах, при закрытых и полузакрытых средних учебных заведениях. "Домик на краю города" обычно выстраивается из обрезков говядины, из недочетов в картофеле и зелени. И у учеников на всю жизнь остается горькое и иногда озлобленное воспоминание об учебном заведении, где его хорошо учили, но очень плохо кормили. Отчего на место эконома не поставить экономки? Кто наблюдал рачительность женщин квартиро держательниц к своим нахлебникам, тот не усомнится, что опыты и здесь более чем вероятно будут успешны.

Возможная пионерка

Нельзя не наблюдать с большою печалью, как туго у нас распространяется ремесленный труд, как много сфер этого труда находится всецело в руках иностранцев или инородцев, особенно евреев, и не попадает в русские руки. Только грубые и громоздкие ремесла, в то же время скуднее всего оплачиваемые, находятся издавна и прочно в русских руках, до известной степени национализировались. Сапожник, столяр и портной суть классические фигуры русского ремесленника, но и здесь с сожалением приходится добавить, что, как только дело заходит о художественной мебели, об изящном покрое платья и даже обуви, приходится обращаться к фирмам, носящим не русское имя. Также есть целые ремесла, особенно выгодные, слегка уже научные, требующие тонкой техники, от которых почти безусловно устранились русские. Таковы часовое ремесло и аптечное. В какую бы вы аптеку ни зашли и в какой бы часовой магазин ни обратились, вы встретите там или еврея или немца. Все петербургские аптеки и вслед за ними аптеки по целой России распределены между этими двумя племенами, без всякого участия здесь русских. Положение мало выгодное для нас и отчасти позорное.

Мы заметили, что хорошо идут в русских руках громоздкие ремесла. Там, где требуется сила, русский хорошо работает; там, где требуется ловкость, он хуже работает; и еще хуже работает там, где требуется вкус, сноровка, приспособляемость и, наконец, мелкая и мелочная, скрупулезная техника. Просто русские мужские руки и русский мужской глаз слишком крупно устроены для мельчайших колесиков и штифтиков карманных и даже стенных часов, как и для развешивания лекарственных доз. Опыт женской аптеки, открытой г жою Лесневскою в Петербурге и, как слышно, вызвавшей множество предложения труда со стороны бывших воспитанниц гимназий и институтов, пробуждает мысль о том, что вообще женский труд может проложить первую дорожку русским в такие ремесла, от которых до сих пор русские уклонялись. Уже одно то, что женщина и девушка есть вековая рукодельница на Руси, исполнительница мельчайших и иногда изящных работ, что она века обращалась с иглою, а не с топором, сидела за пяльцами и кружевом, одно это заставляет предполагать в ней, так сказать, историческую и бытовую приспособленность и подготовленность к такой ручной технике, на которую до сих пор не отважился русский мужчина. Мы указали на часовое и аптечное ремесло, как бросающиеся в глаза; но есть, конечно, и множество подобных же ремесел, менее заметных и не выходящих до сих пор из рук немцев и евреев.

Вот куда хотелось бы, чтобы направилась русская женщина. Вот где она могла бы сослужить роль пионера. Водворившись здесь, она распространила бы уменье и искусство на младших братьев, на детей, вообще родных. И промысел, еще вчера бывший немецко еврейским, станет русским.

Об этом вовремя напомнить теперь, когда женщина ищет приложения своей трудоспособности. Мы вправе надеяться и ожидать, что и частная предприимчивость, и правительственная заботливость откроет училища или курсы для теоретического и практического подготовления к ремеслам и откроет их именно для девушек и женщин. И может быть, эти ветви труда, никогда не бывшие у нас туземными, станут повсеместно распространены и дадут русскому хороший кусок хлеба.

В поисках за трудом и просвещением

От тягостных вопросов можно отмахиваться. Ставить их в рубрику неразрешенных тем, злословить около них, острить и, в конце концов, отталкивать их от себя. И сколько мучительных вопросов, оттолкнутых небрежением общественным, у нас в своем роде дожидается или "честного погребения" себе, или хоть кой какого разрешения.

В минувшую зиму, по поводу открытия первой женской аптеки в Петербурге и еще по случаю одного инцидента, рыцари с претензиями на благовоспитанность облили русскую трудящуюся женщину и русскую учащуюся женщину самою невозможною грязью. Ни труда, ни просвещения будто бы женщине не нужно, "ибо ее призвание семья". Писавшие это не знали, напр., того поразительного факта, что в Петербурге, по данным статистики 1898 года, в возрасте брачном было 193 497 незамужних женщин, а замужних 136 249, т. е. более половины возможных жен женами не были; и что не могут же эти женщины без семейного приюта сами делать предложение мужчинам. Мы любим звенеть фразами, не справляясь с делом. Вполне можно удивляться не развращенности женщин, как сделали обвинители их в газетной полемике, но выдержанности, скромности и твердости их и тому, что, лишенные в таком числе удовлетворения главного своего призвания и инстинкта, они не перевернули до сих пор вверх дном все наши понятия о браке, семье, супружестве, деторождении; понятия, выросшие в законодательные нормы, крайне неуклюжие и не благоприятствующие нормальному течению семьи в стране.