Страница 9 из 91
Повторяем, главный ужас здесь заключается в связи отношений, которые держат в принудительном единстве людей не только не объединенных, но наиболее один другому враждебных. Чтобы войти в психику, которая развивается в этой принудительной связанности, нужно представить себе соквартиранта, с которым вы наняли одну комнату и у которого оказался весь образ жизни, весь склад души, все привычки, требования, убеждения диаметрально противоположными вашим. Вы ищете ночью покоя; он любит долгий сон поутру, а на ночь зовет друзей; вы хотите провентилировать комнату, он боится холода и не дает вам открыть форточку; вы любите солоно, он любит пресно; вам нравится кофе, он предпочитает чай; вы трезвы, он всегда выпивши и т. д. При всем миролюбии, вы будете стараться уходить из дома, и это вы сделаете тем нетерпеливее, чем тоньше организованы. Самый лучший человек так поступит, и не было еще праведника, который годы и годы и, наконец, десятилетия перенес бы сожительство в одной комнате с человеком, которого каждый шаг есть неуважение и презрение к терпеливому праведнику. О таких страдальцах мало рассказывается и в Четь Минеях. Но есть один грешник, обыкновенный слабый человек, которому эта ноша предполагается посильною. Этот особенный человек называется "женою".
Она любила пресно, "теперь полюби солоно"; "тебе спать хочется, а мне гулять"; "ты любишь чистоплотно, а меня эта чистоплотность томит". Идут под руку: один скоро, другой тихо. Шла шла жена нога в ногу; полюбила и запах пота в непроветренной комнате, и выпивать с мужем стала, и то, и другое, и третье, а на десятом оборвалось. "Не могу солоно". "Понудь себя!" "Принуждала, душа не выносит". Мы взяли соквартирантство, но нужно представить себе интимность семейной жизни, где люди сливаются до глубочайшей ниточки, чтобы воскликнуть: "Нет праведника, который до такой степени умер бы в себе, чтобы во всем и всячески, органически и духовно, в быту и привычках, приспособил себя к другому". Одежда, и та рвется, не по мерке сшитая; лопается перчатка не того нумера; можно ли представить себе жену, женщину, чтобы она так же мало чувствовала, как каучуковый шар, который можно всячески раздуть, растянуть и надеть на какой угодно манекен без боли и разрыва. Вот почему при разнообразных распяливаниях манекена жены местами "рвется". У Коноваловых порвалось. Шестнадцати лет уже жена, она девятнадцати лет равнодушно присутствует при удушении мужа. Была ли тут любовь? Смешно спрашивать. Равнодушие? Тоже нет: это был самый для нее ненавистный человек на земле, и от которого она зависела. Собственно, и зависимость давно порвалась: осталась веревочка паспорт, за которую он ее дергал.
Странный муж; странная семья; странное супружество. Мы их допустили в быту и допускаем юридически: чтобы и не муж более, и не семьянин более был паспорто держателем, так сказать, антрепренером человека. Коновалова была в вечной антрепризе у убитого, и ее внешнее положение очень напоминает положение и духовное состояние собаки, которую чужой охотник выпросил у ее хозяина взять с собою на охоту. Не принадлежа ему "ни душой, ни телом", она, только выслушивая "пиль", должна бежать туда, сюда, гнаться за зайцем или вспугивать бекаса. Связанность двух Коноваловых есть зависимость территориальная, без всякой другой связи, и их отношение есть отношение дерганья за веревочку. Нам думается, что суд присяжных, суд после убийства, есть прежде всего поздний суд, есть попытка что то сделать после "расправы по закону Линча", печальную картину которого являет это дело. Здесь нужен более ранний суд; решение вовремя, когда один еще не погиб физически, а другой нравственно. То есть нужно светлое и ясное законодательство о семейных запутанностях и судебная помощь в них людям, исполненная рассудительности, внимания и заботы.
Тогда дела Коноваловых, которых в подготовлении и в возможности сейчас легион, не будут получать "уродливого решения", как жалуются все сейчас, но они предупредятся и исчезнут как уродство само по себе, как ненормальность сама по себе, для которой, раз она совершилась, уже и исхода, и суда, и нормы нет. Нам все проповедуют в суде уголовную хирургию; мы же напоминаем, что есть еще гигиена общества.
"Нов. Вр.", 1900.
ОБ "ОТРЕЧЕННЫХ", ИЛИ АПОКРИФИЧЕСКИХ, ДЕТЯХ
I
Дети, дети... как смотрит на вас мир? цивилизация? религия? Что вы такое для них , посему мы узнаём и узнаем, что такое эта религия, эта цивилизация, этот мир. Французы выдумали десятичную систему мер, взяв за единицу их 1/10 миллионную часть меридиана нашей планеты ("метр"). Мне думается, что в моральном и религиозном мире дитя есть факт столь же устойчивый и не переменный , как меридиан относительно земных величин: оно всегда одно, одним процессом происходит, имеет в первую пору одни признаки: доверчиво смотрит на мир. Дитя верующий ; дитя первый прозелит чего угодно, и в том числе всякой религии: он во всем первый "во уповании". Ибо дитя и не умеет ничего еще, как только уповать. К XV томам наших законов я прибавил бы XVI: "О женщинах и о детях": напр., чтобы, когда беременная женщина входит в конку, первый же в вагоне сидящий встал и дал ей место. Я наблюдал, что у нас мужланы сидят, а женщины молодые, старые держатся за ремешки, приделанные к потолку конки. Ни уважения к старости, ни умиления перед красотою. Вот уж "неискусобрачные"...
Я стал любить греков, когда прочел у Гомера следующий стих:
С днем сиротства сирота и товарищей детства теряет,
Бродит один , с головою пониклой, с заплаканным взором.
В нужде приходит ли он к отцовым друзьям и просящий,
То одного, то другого смиренно касается ризы.
Сжалясь, иной сиротливому чашу едва наклоняет,
Только уста омочает и нёба в устах не омочит;
Чаще ж его от трапезы счастливец семейственный гонит,
И, толкая рукой и обидной преследуя речью:
"Прочь ты исчезни! Не твой здесь отец пирует с друзьями!"
Плачущий к матери, к бедной вдовице, дитя возвращается.
(Илиада, XX песня, ст. 490 и след.).
Сколько любви в этих словах! Какое внимание "слепца" наблюдателя! Как здесь закругленно очерчено дитя; и, чтобы еще увеличить его человеческий ореол, оно взято в страдании, в сиротстве. Мы представляем, и я, грешный, имел эту мысль, что греки были выразителями внешней красивости, без проницания в глубину вещей, и особенно в глубину человека; что они были имморальны и холодны. Но вот, однако же, стих, который мы привели...
В Афинах, до самой поздней поры, был замечательный праздник апатурий : на него все 12 фратрий, составлявших население города, собирались отчасти в религиозных целях, отчасти для разрешения чисто земных нужд. Праздновался он в октябре и продолжался 4 дня. Из этих дней третий назывался "куреотис", "детский день": в этот день дети, родившиеся у граждан в продолжение года, были представляемы своими отцами (или их заместителями) всему собранию фратрии и, по удостоверении клятвою последних законности рождения, вносились в списки своей фратрии, после чего становились гражданами; так же поступали с детьми незаконными, если хотели наделить их правами гражданства. Этот день был предназначен для состязания в чтении рапсодий, приноровленных к пониманию детей старшего возраста.
И опять как просто и как благородно! "Вот мое дитя". "Да? Ты говоришь твое? Радуемся, оно гражданин наш"! И только. И никакого сомнения. Великой проблемы дитяти не было, оно было такою V миллионной) земного меридиана, что не могло быть вопроса, по чему его мерят: конечно, по нему все мерят! Это Фемистокл смеялся: "Знаете ли вы, кто истинный господин Афин? Этот мальчик. Ибо афиняне во всем повинуются мне, я матери этого ребенка, а она ему самому". И друзья полководца смеялись. По этой любви к детям они любили и почитали женщин, а Анакреон сочинил о них песенку:
Дочь Тантала превратилась,
Силой чар, в утес немой;
Пандиона дочь носилась
Легкой птичкой над землей.
* * *
Мне ж бы в зеркало хотелось
Превратиться, для того,
Чтобы ты, мой друг, смотрелась
Каждый день и час в него.
* * *
Я б желал ручьем быть чистым,
Чтоб у ног твоих журчать;
Благовонием душистым
Чтоб твой воздух наполнять;
* * *
Платьем быть, чтоб одевалась
Ты в меня желал бы я;
Туфлей, чтоб меня касалась
Ножка милая твоя.
Или лентою твоею,
Чтобы стан твой обвивать;
Иль твою нагую шею
В виде перла украшать.
Странно, до чего родствен закон воображения. Я помню влюбленную свою минуту; это было в 91 м году. Прощаясь с милою женщиною, я взглянул на открытое в сад окно ее и, помнится, сказал: "Вот ты уйдешь и ляжешь, и как хотел бы я быть этим лунным светом , падающим туда и который всю ночь будет обливать тебя ". Верно, все влюбленные делаются Анакреонами. В час свадьбы эти сущие дети, я говорю о греках, еще не просвещенные "более истинным светом", выражали в двух песнях судьбу и перемену, готовящуюся девушке: