В.В. Розанов

Однако старые времена более мягки, чем молодые времена. Приступая ко 2 му и, без сомнения, последнему изданию при моей жизни "Семейного вопроса", мне хочется выразить надежду и даже крепкое упование, что, несомненно, наше доброе духовенство придет на помощь семье. Через годы, через 20 лет начнет "приходить" и через 50 лет "дойдет". Нужно сказать только одно предупреждение: семья есть институт настолько дорогой и всячески священный, что избави Бог что нибудь в нем поколебать . Но суеверие заключается в том, что воображают, будто "дотронуться" уже значит "начать колебать". Вовсе нет! Конечно нет!! Как же укрепить дерево в земле, если до него не "дотрагиваться"; как починить поломанный бурею забор, если опять до него не "дотрагиваться". Это фетиш, языческое "табу", а не христианское твердое рассуждение. Всякая "несчастная семья" есть собственно поколебленный институт брака, поколебленный институт семьи, и притом поколебленный не словесно, а фактически ; и "поправить несчастную семью" ("дотронуться") значит укрепить институт брака и семьи . Вот отчего мною совершенно изменяется взгляд на развод: старый бессмысленный взгляд на него (родник его в католичестве) видел в разводе единственное колебание брака, какое вообще есть и возможно, тогда как я рассматриваю институт развода как очиститель семьи и через это укрепитель ее здоровья, свежести и силы. Подробности в книге...

Взгляд этот на развод почти можно считать теперь принятым, и сопротивление (к несчастию) единственно в духовенстве (Бог даст одумается). Но возвращаюсь к нужному и необходимому тону в рассуждениях о семье. Итак, этот институт колебать вообще страшно и преступно. Это значит колебать счастье человеческое, счастье нас всех. И это непременно произойдет, если кто станет говорить с внутреннею тайною мыслью : "Семьи и брака вообще не нужно ", "без них можно и обойтись ". Нет, "обойтись" никак нельзя, "обходится" только дурной, порочный. Всему доброму брак надобен. И вот раз есть эта мысль уже с нею "дотрагивайся", видоизменяй, трудись около семьи и брака, и трудись смел о. Все дело в добром намерении, в данном случае в любви и уважении к предмету. Священнее семьи вообще ничего нет, священнее брака вообще ничего в человеческих делах нет. С этою мыслью: трудись, трудитесь. Сади, пересаживай, вводи нововведения, только бы "расцветала семья", были "счастливы люди".

Вот к этому то, в особенности, я зову к старости наше доброе духовенство. Нужно все делать в совете с ним, но не покоряясь ему, не подслуживаясь к нему, но и с ним доблестно и прямо споря. Тон книги я, пожалуй, изменяю в том направлении, что мне не хотелось бы в чем либо упрекать духовенство, тем менее обвинять его, а только ему сказать, что "мы все грешны " и "поправиться надо каждому ".

Ну, будем надеяться, что все придет в свое время...

1915 г.

В. Р.

ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ПОМОЩЬ СЕМЬЕ

I. Семья как предмет закона

1

Совершенство закона выражается не в том, что он словесно и юридически повторяет и без закона правильно текущую жизнь, но в разрешении жизненных запутанностей; в облегчении жизни, в умиротворении жизни; в очищении жизни там, где она загрязняется, ожесточается, становится непосильно трудна для человека и толкает его в обман или преступление. Есть гигиена тела предупреждение заболеваний; естественно ожидать, чтобы и закон подумал о некоторой социальной гигиене, о предупреждении преступления, а не только о "пресечении" его или "наказании", чем он до сих пор занят и поглощен. Мысли эти невольно вызываются семейным правом, юридической тканью около физиологического и вместе религиозного факта семьи. Нормальная семья, в чистоте и счастье доживающая век, празднующая "серебряную" и "золотую" свадьбу, не нуждается в мудрости юристов; она светит своим светом, согрета своею теплотою, свята своею святостью. Она самодовлеет; и хотя радуется, что закон повторяет ее в своих нормах, "статьях" и "примечаниях" к ним, но, в сущности, не нуждается в этом. Но закон призывается к "соломоновой мудрости" всякий раз, когда в святом и нежном цветке семьи заводится "червоточинка", когда семя греха падает и заражает ее. Здесь всеобщая норма сейчас же становится неприменима: как вы будете пичкать больного тем, что нужно и возможно для здорового?

И неужели для болящего у вас не найдется ничего, кроме обычных трех блюд обеда, которых он теперь не может переваривать? Тогда у вас нет медикаментов, нет науки медицины. Перенесите это в гражданский быт, подумайте о ненормальностях, о несчастиях супружества, и вы увидите, что закон, имеющий для всех случаев заболевания семьи "три обычных блюда", т. е. идеал нормально текущей семьи, есть бессильный закон, есть ненужный закон, есть закон, не помогающий человеку и не предохраняющий его от преступления. Мы говорим это ввиду внесенного в Государственный Совет законопроекта о разлучении супругов. Не одна текущая пресса, но и большая художественная литература с болью и скорбью останавливалась на этой теме. Вспомним "Дворянское гнездо" Тургенева, с судьбою Лаврецкого и Лизы Калитиной; "Анну Каренину" с ужасным сплетением в ней отношений, которые задушили в себе Анну, и не нашлось "милостивого самарянина", который вынул бы ее из петли, не нашлось юридического или религиозного "Соломона", который разрешил бы распрю нескольких давящих друг друга людей, как бы ждущих смерти один другого. Умри Каренин или умри Анна, умри Вронский, умри дети Анны от разных мужей и все разрешается: люди выходят в свет и радость. Таким образом, жизненное сцепление стоит перед: "умри"; и вот просвет к разгадке, что задушиваемые петлею люди начинают искать чьего нибудь "умри".

Здесь то и нужен закон, совершенно не нужный в нормальных случаях; тут то и предлежит ему дать решение Соломона или ответить: "не знаю", "не умею", "как хотите", "мое дело сторона". Но читатель видит, что вопрос этот колоссальный. Он объемлет гражданское законодательство, он объемлет церковь; он охраняет целомудрие общества, он борется с развратом. Можно сказать, огромное большинство людей жаждают семьи, но, чтобы эта семья и навсегда оставалась жаждаемым идеалом, нужно, чтобы во что бы то ни стало она была сохранена в чистоте, в целомудрии, в святости своей. Законодатель и должен руководиться этими двумя краеугольными мыслями: всеобщею желаемостью семьи, верный, правильный и религиозный инстинкт которой он должен удовлетворить; и идеалом чистой семьи, который он не должен замутить в своих усилиях насытить этот правильный инстинкт. Читатель видит, что в постановке вопроса, которую мы делаем, есть существенные отличия от того, как этот вопрос ставится юридически и канонически, но она отвечает именно пожеланиям, и правильным пожеланиям, человечества. Все жаждут семьи, но все жаждут чистой семьи.

2

Вопрос нужно именно ставить о семье, т. е. о существенном содержании брака, и, остановившись на двух мыслях: всеобщей для всех ее необходимости и ее непременной чистоте, решить вопрос о тех запутанностях нормы семьи, которые одни предлежат урегулированию законом. Вот почва, на которой может быть найдено что нибудь утешительное, и это найденное может остаться твердою нормою, а не вечно нарушаемым правилом. Статистика показывает, что при незыблемости собственно номинальной стороны семьи, венчания и записи о нем в метрические книги, семья тает в Европе; а нравы и литература показывают, что она и развращается. Данные, относящиеся к 1892 1894 годам, показывают, что во всех западных государствах Европы из общей совокупности рождений незаконные составляют ежегодно 8,51%; в Петербурге из 1000 женщин, разрешающихся первым ребенком, 437, т. е. близко к половине, рождают вне брака. Это такой процент, который сводит семью, и особенно чистую и целомудренную семью, на степень таящего явления, как бы "убывающей луны", которая грозит величайшею темнотою всей природе человека, всему гражданскому строю.

Это одна сторона медали; посмотрим другую.

Не так давно бывший в Петербурге съезд сифилитологов показал, что даже народная масса огромными пятнами как бы лишая покрыта ужасною болезнью: это вырождение народной крови. Государство и вообще светская власть не может не остановиться перед этими явлениями, явлениями, разъедающими и съедающими народное тело. Но это явление народилось и растет при полной ненарушенности собственно канонических норм брака, которые у нас и в Европе те же сейчас, что при Ярославе Мудром и Карле Великом. Таким образом, сама жизнь и элементарный инстинкт самохранения нудит оставить почву обсуждения форм, которые остаются в целости, но ничего не охраняют, и сосредоточиться на сбережении гибнущего зерна. То есть вопрос о "браке" заменить вопросом о семье, и не семью регулировать браком: эта попытка не удалась; но брак регулировать семьею, что еще не испытано. Здесь важно обратное соотношение подчиняющего и подчиняемого.