В. Легойда

Очень символично в этой связи звучат строчки из сонета, выгравированного на статуе Свободы в Нью-Йорке: "Приведите ко мне всех усталых, всех бедных, жаждущих дышать воздухом свободы". Эти слова - очевидная аллюзия на известное высказывание Христа: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас" (Мф.11:28). Очевидно, что Свобода становится новым богом американской национально-государственной традиции, главным божеством гражданской религии: эта свобода уже далека от христианского понимания спасения как освобождения от рабства греху.

Подобная символика ни в коей мере не служит только красивым метафорическим оформлением государственной риторики. Напротив, образ свободы и связанный с ним символизм - детерминанта американской культуры в целом и политической культуры в частности. Идея свободы реально владеет умами и настроениями, что подтверждают беспристрастные социологические опросы: на конец 70-х гг. 95% американцев считали, что в их стране существует наибольшая свобода слова; 78% были согласны с утверждением, что "Соединенные Штаты останутся в памяти грядущих поколений главным образом как свободная и великодушная страна"; 82% высказывались в том духе, что большинство американцев "наслаждается свободой" [23].

Любопытно отметить, что автор стихов, выбитых на статуе Свободы, Эмма Лазарус, не христианка, а иудейка. Изначальная поликонфессиональная ситуация обусловила создание новой религиозно ориентированной, но конфессионально нейтральной национальной традиции. Какими бы значимыми для пуритан Новой Англии ни являлись их религиозные взгляды, их собственная религиозно-политическая традиция не могла стать краеугольным камнем для построения нового государства: слишком сильна была неприязнь к государственной религии; вывезенная из Англии, она еще окрепла под влиянием просветительских взглядов отцов-основателей.

По замечанию X. Кона, американский национализм начался без имени, без общей национальной идентификации, без единой религии и без единого национального института, старше, чем Континентальный конгресс. Стать американцем просто означало принять определенную идею свободы [24]. Вся мощь ветхозаветного символизма с его образами земли не смогла сделать идею Родины привычной для американского народа. Американцы никогда не защищают землю - они борются за свободу (как на своей, так и на чужой территории) [25]. Подобное понимание свободы (американцами в него традиционно включаются такие элементы, как "отсутствие внешнего принуждения", "независимость от правительства", "индивидуализм", "расчет на самого себя") вкупе с осознанием того, что данная свобода есть общечеловеческое достояние, реализованное пока лишь на территории США, служит глубинным оправданием и основанием любой внешнеполитической акции американского правительства в глазах собственного народа. Для американцев (на уровне массового сознания) военная операция войск НАТО в Косово в 1999 году настолько же естественно подлежит оправданию (необходимостью защищать естественное право на свободу), как, к примеру, для россиян она настолько же естественно подлежит осуждению (агрессия - вторжение на территорию независимого государства) [26].

С идеалом свободы тесным образом связан еще один "понятийный" символ - "избранный народ". Первые американские поселенцы часто сравнивали себя с еврейским народом, который был выведен Богом из Египта в землю обетованную. Эта присущая христианству на американском континенте черта - своеобразная "ветхозаветность" [27] - также стала одним из камней в строящейся стене гражданской религии. Уже отцы-основатели (взгляды которых зачастую были много ближе к деистическим, чем христианским) в публичных выступлениях избегают использования слова Бог заменяя его на Провидение, Высшую Силу, управляющую судьбами вселенной, Творца, в руках Которого мы находимся и т.д. [28].

Параллели с ветхозаветной историей - излюбленные образы американских политиков не только прошлого, но и настоящего. Связь идеи свободы с идеей избранности самая прямая: американцы избраны, чтобы нести свободу. Свобода (равно как и большинство других американских ценностей) в сознании американцев не является специфически американской ценностью; напротив, она - ценность общечеловеческая, но именно американцам доверена судьба свободы, именно от них зависит, утвердится ли свобода в мире.

Свобода на американской почве концептуализируется в терминах перехода от неволи Старого Света к воле в Новом. Обращение к библейской символике, равно как и сама символичность "старого" и "нового", - все это предполагает прямую связь с христианским символизмом. Однако и здесь, как и в других аспектах, американская гражданская религия демонстрирует отличное от христианства смысловое наполнение образов. Направление, в котором движется процесс концептуализации свободы, выявляет, на наш взгляд, специфику американского понимания данного феномена. Раннехристианская культура безусловно расширяет идею свободы человека в Боге: Истина, известная только одному народу теперь доступна всем (во Христе "нет ни эллина ни иудея"). В Америке же, в отличие от универсалистской концептуализации свободы в идеалах раннего христианства, происходит обратный процесс: в американском сознании общечеловеческий идеал свободы вначале редуцируется до локализации в пределах благословенной американской земли, а потом это видение должно распространиться и на остальные страны - естественно, в американском варианте, исходя из американского понимания вещей и американских интересов [29].

Справедливости ради следует отметить и то, что идеал избранного народа для американцев подразумевает не только празднично-победоносное самопрославление, но и моральные требования как к гражданам страны, так и к национальной политике. Отцы-основатели, а вслед за ними и многие последующие американские президенты часто говорили о высокой ответственности американцев перед людьми и перед Богом. Но ведь именно моральные требования к политике оказались причиной того, что война во Вьетнаме долгое время оставалась одной из величайших трагедий для американского самосознания. И дело здесь не в военных неудачах и даже не в погибших американских парнях. Ситуация во Вьетнаме поставила под угрозу ценностные ориентиры самого демократического в мире общества. Сознание американцев не смогло примириться с тем, что крохотный Вьетнам не приемлет идеалы демократии, которую американцы призваны нести всему миру. Почему массы вьетнамцев не захотели демократии даже после того, как в их страну пришли "хорошие парни" из США? В глазах американцев этот неоспоримый факт ставил под вопрос старые добрые национальные ценности [30].

Говоря о дальнейшей эволюции концепта "избранного народа", необходимо отметить, что со временем тенденция провозглашения исключительности Америки перестала быть прерогативой публичных политиков. Об этом вслух говорят многие политологи, историки и философы. И хотя они меньше, чем президенты прошлого и настоящего, ссылаются на Бога, характер их утверждений зачастую сочетается с поистине религиозным рвением. Так, известный американский политолог Сэмюэл Хантингтон пишет: "В мире, где не будет главенства Соединенных Штатов, будет больше насилия и беспорядка и меньше демократии и экономического роста, чем в мире, где Соединенные Штаты продолжают больше влиять на решение глобальных вопросов, чем какая-либо другая страна. Постоянно главенство Соединенных Штатов является самым важным для благосостояния американцев и для будущего свободы, демократии, открытой экономики и международного порядка на земле" [31].

Примечательно то, что чем больше говорят о роли США, тем меньше упоминают об ответственности при выполнении такой высокой миссии. Конечно, современные исследователи (подобные Хантингтону или, скажем, З. Бжезинскому) апеллируют не к трансцендентному началу, а к военному, экономическому и культурному потенциалу Соединенных Штатов. Вместе с тем околобиблейская риторика американских президентов как бы понуждала их помнить об ответственности - избранный народ в Ветхом Завете отнюдь не постоянно-празднично победоносен, а при малейшем отступлении от Бога жестко наказывается. Похоже, что с исчезновением библейских мотивов из американской политической мифологии уходит и критическое осмысление собственной исключительности, на смену которому приходит непоколебимая вера в абсолют американских ценностей.