Страница 90 из 125
Последняя песнь канона... и крестный ход. Народ двинулся за ним, в соборе стало спокойнее и свободнее. Ушло, как кажется, больше любопытных... Вернулось духовенство, и в сияющем всеми огнями соборе зазвучала Пасха! Любимый канон, преподобного Иоанна Дамаскина, казалось бы, можно слушать без конца. Конечно же, если бы очистить "чувствия" и узреть "в неприступном свете Воскресение Христа"! Это только в мечтах... да и мечтать о том совестно, когда знаешь, что душа твоя — земля, и еще грешная земля, как говорил преподобный Силуан. Канон так и переливается, как дорогая хрустальная люстра, каждым своим словом. Его можно сравнить с игранием солнца пасхальным утром, и даже больше того... Дай Бог, чтобы хоть один лучик этого сияния да коснулся души, разбудил ее к жизни в Боге. А если нет? Тогда терпи, зная, что этим не кончается все. Будет светло и радостно — слава Богу, будет только спокойно, мирно — и за это слава Богу. Не личным ощущением измеряется праздник. Как мне — не главное. Главное — есть Господь, есть Пасха! Для всех, для всего мира — видимого и невидимого... Канон пропели бодро и весело, так же и стихиры Пасхи. Теперь "Огласительное слово" Златоуста. Удивительно, как в нем отмечено различное переживание великого праздника. Слово его — как жизнь. Одним — "пир веры" и "богатство благости", другим — призыв: "день почтите".
И хотя часто повторяется слово "все", но ведь знаем: кто ленив — день почти, на большее не хватит ни способности, ни сил (силы-то духовные умножаются преодолением искушения, как говорил отец Александр Ельчанинов [3]). Очень хорошо, что читают именно это "Слово", а не говорят проповеди. Кончилась заутреня, поют пасхальные часы. В алтаре бесконечное переодевание, кажется, тоже кончилось. Издавна, помню, в Успенском соборе служащие отцы во главе с отцом наместником меняли облачения на каждой песни канона. Ничего не скажешь — красота! И огромный собор гудит от мощного ребячьего хора, и облачения сверкают всеми цветами радуги, и голубые волны фимиама поднимаются к куполу, и теплые огни свечей дробятся и множатся в позолоте окладов, золоченой резьбе иконостаса, на золотом фоне огромных икон. Наверное, никто не останется равнодушным на такой службе, хоть что-то тронет, что-то запомнится. К тому и призвано все это внешнее великолепие: помочь человеку отрешиться от земных забот, вспомнить Творца, почувствовать Его в красоте творений, отозваться душой на нее хотя бы в самой малой мере. "Вся земля да поклонится Тебе..." Так хочется, чтоб и душа про все забыла, кланяясь воскресшему Господу. Не успеваешь во все входить, так быстро меняются ектении, антифоны...
Уж поют: "Елицы..." — это опять о тех временах, когда радость о крестившихся была общей, когда все знали, что такое — облечься во Христа, жить Им, жить в Нем. Трудом целой жизни дай Бог дойти до раскрытия этих понятий, а без труда так и останется многое вне сознания и опыта. Служащие движутся по солее "веселыми ногами", и вслед за прокимном: "Сей день, егоже сотвори Господь…" Апостол призывает быть свидетелями. Чего? — Того, что Господь творит с человеком, который доверился Ему. И мысль эта — о свидетельстве — каждого в какой-то мере судит. Что мы несем окружающим? О чем свидетельствуем? Только прочитали отрывок из Деяний, как отец наместник лицом к народу стал читать по-гречески Евангелие. Не знаю, кому как, а мне нравится слышать язык Златоуста и афонских старцев, язык наших первых митрополитов и священников, крестивших Русь, язык Феофана [4] и Максима [5] Греков. Звучит он торжественно и воспринимается легко (мы же знаем содержание этой главы почти дословно). Прочитали о Слове, ставшем Человеком и открывшем возможность каждому стать чадом Божиим. И все это, как ни странно, может совершиться без всяких внешних чудес, как свет во тьме [6]. И свет есть, и тьма вокруг. Один живет во свете, другой — рядом с ним — во тьме. Пропели Херувимскую, Символ веры, все положенное. Одно меня угнетает, хотя лично и не касается: никого не причащали.
Исключить причащение и считать, что это ради великого праздника,— верх невежества! Литургия без причастников на Пасху?! Это так больно видеть! Почему же никого из власть в Церкви имущих это не заботит? Неужели и здесь, в Лавре, в сердце православной России, причащение можно рассматривать как исполнение "личной требы", а не как центр литургической жизни? Но вот освятили артос и вышли с крестом на отпуст. Из всех храмов темным потоком народ спускается к электричкам. Первые холодные вагоны быстро заполняются народом. Одни едут в столицу, другие — в противоположную сторону. Мы разговляемся чем Бог послал тут же. И конечно же, говорим... о том, что плохо знаем Службу, многое от этого теряем, говорим о необходимости не плыть по течению, оправдывая свое нерадение и виня обстоятельства. Какая осознанная жизнь может быть в Церкви, если не хочется заставить себя узнать, прочитать, продумать... Если не все можно для этого сделать, то многое все-таки можно. Мне выходить раньше всех, и вот серым морозным утром первого дня Пасхи иду в свою "коробку" спокойно спать, чтобы через некоторое время встать, что-то делать (почитать, например), помня о том, что впереди та же Лавра с вечерним Пасхальным каноном. Песн. 8, 6.— Ред. ^ 1 Кор. 5, 6.— Ред. ^ Ельчанинов Александр Викторович (1881–1934), священник, педагог, друг отца Павла Флоренского.
Окончил Тифлисскую гимназию, Петербургский университет и МДА, возглавлял частную гимназию в Тифлисе. Эмигрировал, жил в Ницце, где в 1926 принял священный сан. См.: Ельчанинов А., священник. Записи. М., 1992. 204 с.— Изданы посмертно, сразу же стали очень популярным духовным чтением среди церковного народа и интеллигенции. ^ Феофан Грек (ок. 1340 — после 1405), русский иконописец, родом из Византии. Работал на Руси во 2-й половине XIV — начале XV века. Вместе с преподобным Андреем Рублевым и Прохором с Городца в 1405 расписал старый Благовещенский собор в Московском Кремле. Среди его работ — фрески церкви Спаса Преображения в Новгороде, иконы. ^ Максим Грек (ок. 1475–1555; память 21 января /3 февраля, 21 июня /4 июля), преподобный. Богослов, философ, переводчик, филолог. Около 1507 принял монашеский постриг на Афоне. В 1518 приехал из Ватопедского монастыря на Афоне в Русское государство по приглашению Василия Иоанновича. Преподобный Максим трудился над переводами, сделал опись книг великокняжеской библиотеки, исправлял по поручению князя богослужебные книги — Триодь, Часослов, праздничную Минею, Апостол. Но такая яркая ученая личность, как преподобный Максим, не могла не вызвать недовольства, зависти и вражды в определенных кругах общества.
В результате политических интриг преподобный Максим был оклеветан и несправедливо осужден на соборах 1525 и 1531, проведя около тридцати лет в узах. Канонизирован в 1988. См. примеч. № 128. Обширное литературное наследие: публицистические статьи ("Стязание о известном иноческом жительстве", "Главы поучительны начальствующим правоверно"), философские и богословские рассуждения, переводы, статьи по грамматике и лексикографии. ^ Ин. 1,5.— Ред. ^
Мгновения-символы
9 апреля 1988 года Иногда случается так, что какое-то мгновение вдруг вырастает в символ и остается в памяти ярче многих других, куда более значительных моментов. Так было в Великую Субботу в 1988 году. Вышел крестный ход после Чина погребения, вышли и мы из Успенского собора, но не пошли за всеми, а по своему обыкновению двинулись навстречу ходу. Старичок, которому велели смотреть за порядком, встрепенулся: "Куда вы?". Мы его успокоили, что никуда не пойдем, постоим в сторонке. Стали. Он видел это и больше не волновался. И вот во мраке глубокой ночи, еще сущей тьме [1], появляются фонари, потом крест, иконы, духовенство с Плащаницей, вся братия, пришедшая на Чин погребения, ребята из хора. Ветер гасит свечи. Мы бережем свои огоньки. Духовенство прошло. Неожиданно подошел В., зажег свою свечу, потом кто-то из хора, потом регент со словами: "Раз уж все...." Целая цепочка лиц знакомых и незнакомых склонялась к свече, зажигала свою и отходила... И так хотелось, чтобы это было знамением: живое пламя свечи в ладонях так хорошо протянуть всем, кто хотел бы, чтобы и его огонек живо затрепетал на ветру и больше не затухал. Такой обычный, ничего вроде бы не значащий миг, а от него как-то теплее на душе.