Страница 44 из 125
Осенью на Преподобного
8 октября Перед началом всенощной такхочется, как всегда, выйти на остановку раньше, пройти мимо знакомого озера и наконец, после всех спусков-подъемов, выйти прямо на улицу, ведущую к почти разрушенной городской больнице, здания которой когда-то принадлежали Лавре (теперь там восстановлен храм, классы и помещения Семинарии). Мы стояли всенощную в Покровском храме. Как бы в подтверждение слов стихиры: "Монахов множества. ".. в числе служащих больше было монахов — пятнадцать (и девять — из белого духовенства). Ребята поют неплохо, но хор заметно поредел (лучшие силы в этот момент в Германии). Как всегда, спешим на электричку, чтобы утром успеть к началу исповеди, то есть к семи. Поднялись задолго до рассвета и приехали еще до открытия ворот (в Академический храм). Через решетку было видно, как священник вышел исповедовать, но там — ни души. Все наши души плотной толпой стояли у решетки. Нерасторопный дежурный еле-еле шевелился с ключами. Наконец открыл заветные ворота, не догадавшись извиниться за то, что заставил стольких людей зря волноваться. Старушки бежали на исповедь!.. Общую исповедь провел отец Ростислав, подошли еще четыре священника. Все спешили к аналоям, ведь уже начали читать часы, нас ждать не будут, а внизу, где исповедь, службы не слышно. Служили литургию те же архиереи, что и всенощную: митрополит Филарет [1], архимандрит Симон и ректор — владыка Александр [2].
Да, за всенощной проповедовать вышел отец Никон. Говорил он свободно, но если знаешь, что он историк, то хочется услышать более четкую, конкретную проповедь, в которой прозвучало бы то, что преподобный Сергий — не просто чудо, Богом посланное в мир, раздираемый страхом, болью, недоверием друг к другу, вечной боязнью физического уничтожения не только каждого в отдельности, но и всего поселения, города, области, даже страны... Нет, главного он не сказал, как не сказал в проповеди и отец Владимир К., который говорил браво, не смущаясь неточностями и даже искажением фактов. Например, он говорил, что Преподобный ушел в леса от обеспеченной жизни в семье боярина. Но ведь не от хорошей жизни родители Преподобного оставили Ростов и перебрались в скромный Радонеж, а от притеснения воеводы. Не от причуд или по прихоти боярский сын ушел спасаться в глухую лесную сторону, когда можно было уйти в столичный монастырь, а по внутреннему побуждению возобновить подвиг. В годы татарского владычества страх разорения, бедствия, неуверенность в завтрашнем дне лишали людей самого обычного чувства надежности той земли, на которой они жили. И юный Варфоломей идет в глухой лес, подальше от всех дорог и селений, чтобы можно было думать о душе, о Боге, о молитве. Думать, не вздрагивая от каждого шороха.
Конечно, там были свои трудности, и очень значительные, но самое первое — выбрать условия, которые хотя бы в какой-то степени помогали молиться, не воздыхающе [3], как предупреждает Апостол, чтобы душа без оглядки могла отдаться Богу. Преподобный Авва чувствовал, что подвиг умного делания не должен совсем забыться на Руси, что молитвенное трезвение должно быть в основе всех подвигов духовных. Традиции духовного внимания к святоотеческому опыту были прерваны варварским нашествием, но не искоренены окончательно. Преподобному Сергию предстояло их возродить, вернуть духовным запросам их прежнее место. И не случайно довольно скоро около него образовалось братство. Приходящие чувствовали в общении с Преподобным тот мир и устойчивость, которые нужны для жизни как воздух. Не все легко было для братии. Во всем недостаток. И даже — в единомыслии. Все хотели от Преподобного помощи, но не все умели и хотели считаться друг с другом. Годы страха, недоверия, стремление уйти от беды наложили на души современников Преподобного печать напряженности, скованности, замкнутости. Не будь этого — летописец не отметил бы, что братия совсем не желала общежительного устава, который рекомендовал Преподобному Патриарх [4]. Узнать о подвижнике он мог от будущего митрополита Алексия [5].
Братия не спешила делиться друг с другом последней краюшкой, иначе как бы случилось, что один три дня не ел (да кто — игумен обители!), а у другого хлеб позеленел от сырости. Не за один день он мог превратиться в такой ломоть, от которого дымом поднимались споры плесени. Нет, никогда Преподобному не было легко в тиши своего уединения. И не для особой славы Господь утешал Своего угодника хотя бы видением птиц, а ответил этим на многодневные и, должно быть, долгие ночные молитвы о братии, которые Преподобный с болью душевной возносил к Богу. Только любящий болеет душой за других, невзирая на недостаток их любви и понимания; только Бог может утешить такую душу, и только молитвой один будет стоять и держать других. Это не домыслы, а естественный результат предположений, которые сами по себе возникают, когда думаешь о фактах, сохраненных летописцем. Будь братство преподобного Сергия единодушным и искренне чтущим своего игумена, не мог бы Стефан [6] и рта открыть о своем первенстве в обители. Это все важно понять не для осуждения братии, а как условия жизни Преподобного, всегда трудные. Да и не мог быть легким его путь и путь его учеников, которые уходили в другие края, не менее глухие, чтобы жить в уединении. Они не думали, что несут свет подвига в глухие дебри Севера, но каждый шел, видимо, зная душой, что должен идти. Северная Фиваида была создана учениками — лучшими!
— преподобного Сергия. Это они, имея в виду его пример, будили в людях жажду подвига, желание жить по заповедям Божиим и не думать только об одном материальном благосостоянии. Оно — без святости в жизни, без света Христова — как тело без души. Ничего подобного не сказал ни отец Никон, ни отец Владимир. В Лавре, конечно, многолюдно. И слава Богу! Тянутся к Преподобному! Любят его. После службы так хочется... в лес. В обстановку, любимую Преподобным. В лесу хорошо бродить чуть заметными тропами, удивляться и радоваться красоте земли, даже с мыслями собраться легче, оттолкнуться от всего житейского. Научиться бы молитве! Иногда и время есть, и лес манит через окно электрички, а попасть невозможно... Надо и это принять спокойно, принять как урок и упражнение. И лучше не думать о том, что сейчас невозможно, но благодарить Бога за то, что есть. Особенно — за Церковь! Многие этого не имеют, а не иметь — такое лишение, равного которому нет, как и самой жизни. Слава Богу за все! * * * Несколько слов о праздничном вечере. Такой же праздник был, такая же служба, потому, избегая повторов, хочется сказать только о вечере. В Троицком соборе кончилась всенощная, мы вышли к Успенскому собору. Из открытых высоких окон доносилось пение. Оно наполняло собой все вокруг, было слышно даже в самой далекой части территории, за храмом Смоленской иконы Божией Матери. Стало темнеть.
Одна звездочка вспыхнула почти у горизонта с северо-западной стороны и будто растаяла. Вечер теплый и ветер теплый. Народу мало, все стоят в храмах или сидят на лавочках вокруг Успенского собора. Повеяло откуда-то ароматом маттиол. С ним связано представление о чем-то несбыточно-прекрасном, когда уже нечего желать. И здесь, теперь, не спеша прохаживаясь по дорожке, обсаженной кустами, глядя на знакомые с детства стены соборов, силуэт храмов преподобных Зосимы и Савватия и Смоленский, под перебор часов на высокой колокольне как бы растворяешься в потоке невыразимого словами, но такого мирного приятия всего, что есть в жизни. И пусть не все только радует, не все так уж беззаботно и легко, но есть Церковь, есть Лавра, есть праздничные службы и тихие теплые вечера, которые дает Господь для отдыха душе, дает как подарок, дает в утешение, ободрение и для укрепления надежды на Его милость. Хорошо и от запаха ночных цветов, и густых теней, и глубокой зелени, ярко вспыхивающей у фонарей. Все хорошо, если с Богом! В 1966 году ректором МДА был архиепископ Филарет (Вахромеев; р. в 1935). Окончил МДС и Академию (кандидат богословия). В 1959 принял монашеский постриг и диаконскую хиротонию в ТСЛ. В 1961 иерейская хиротония. Преподавал в МДА. С 1963 игумен, архимандрит. В 1966–1973 ректор МДА. Архиерейская хиротония в 1965. Инспектор МДА, ректор (1966–1973), Председатель ОВЦС (до 1989).