Умное Небо

Мое положение имеет ту особенность, что я служу, совершаю литургию, и здесь Господь столь дивно дает Себя знать, что нужна особая бесчувственность, чтобы Его не видеть и не ощущать. Гораздо труднее, хотя гораздо вернее, потому что более лично , в личной молитве. И для меня молитва есть труд, труднейший труд, усилие, причем различаются резко два образа этого труда: бесплодный, чтобы отбыть, — это когда вследствие торопливости, многозаботливости и, конечно, распущенности молитва отбывается так, как будто и не помолился. Это то, что ты описываешь, конечно, клевеща на себя, что это случай господствующий, Но в других условиях, когда нет помехи, труд начинается трудом (увы, почти всегда так, самодвижной молитвы у меня вообще нет, в особенности в начале), но уже в середине является молитва, тягость сменяется теплотою, и к «четке» она становится даже больше, разогревается. Замечал я также, что для меня, как не-делателя Иисусовой молитвы, простая Иисусова молитва труднее, чем, например, с моими прибавками (если их прочувствуешь, пропустишь сквозь призму сознания), поэтому я их и рекомендую. Или Иисусову молитву, кроме чистой, делаю о близких, затем сменяю молитвой Божией Матери, — ангелу хранителю (это как-то теперь светлее всего: «и полюбила я молиться ангелу хранителю»). Затем очень важна своя молитва, хотя бы о близких, но чтобы было, что помолился.

В твоем описании прожитого года, когда ты всегда мчалась и изнемогала от работ (нас всех общий грех), ты, очевидно, утеряла возможность находить молитву, течение молитвы и употребляешь об этом гадкие, панические слова (горькое лекарство, неприятное удовольствие и пр.), это и для этой покаянной цели нехорошо, потому что диаволично. Но само по себе, что молитву приходится преодолевать трудом, усилием в начале, в этом нет ведь ничего особенного, так об этом ведь все книжки пишут. Но известных вещей, как операция над четкой, можно не позволять себе волей, которая разболтана (я думаю, что виноват и я тем, что иногда заходил к тебе прежде в час молитвы и тем разбивал настроение навсегда). Толцыте, и отверзется вам. Спасибо тебе, дорогой друг, за важность и серьезность этих вопросов, которые сверлят совесть о самом важном, и да поможет тебе Господь в твоем нынешнем уединении снова обрести молитву, а меня прости за мою безответность. «Ярое Око» подробно рассматривал в книге Жидкова.

======================================

11/24 VIII 1929 суббота вечер

Дорогая Юля!

С праздником наступающим. Эти дни от тебя писем не было. Прилагаю заграничную марку для письма <...> Там я пробуду до пятницы, и будет очень приятно иметь весть из <...>

Были мысли об иконах, догматические. Икону нельзя понять вне Софиологии, поэтому ее не поняли до конца и защитники, и догмат остается незавершенным. Не то говорят о портретах Христа, которые же невозможны, не то о схемах, и сами не понимают, почему и как возможна икона, а главное, путают икону и религиозную картину. Если Бог даст жизни и сил, одна из задач моего богословствования — разъяснить смысл иконопочитания, — он софиологический. «Образ» только потому возможен, прежде всего, что человеческий образ есть и Образ Божий, Первообраз, ибо человек и сотворен по Образу и подобию. Поэтому и Христос воплотился, воспринял человечество не как чуждую для Себя и низшую одежду, но как Свое собственное лицо, только абсолютное, ибо не тварное. В Его лике единство вечного и тварного человечества, софийность,

Обыкновенно говорят, что изобразимо, потому что воплотился, а надо наоборот: воплотился, потому что изобразим — единый Образ. Но до воплощения этот Образ был «невидим», ибо принадлежал божественной области Софии нетварной, и затем, воплотившись, стал явен в Софии Тварной, т.е. вочеловечившись; это не значит, что стал человеком, им не бывши, но показал истинного человека в человеке неистинном, тварно-греховном. И сила иконы не только Богочеловек, но и человекобог, здесь античное человекобожие (статуи) прямо встречается с христианством (иконой). Но это относится к «образу», т.е. естеству, а есть еще ипостась, которая «невидима» и неизобразима, но она вселяется, вернее, соединяется чрез освящение (которое совсем не введено в догматическое определение) и тем устанавливается различие между бездушным портретом и одушевленной иконой (последнее говорить боялись, потому что думали, что так получится идолопоклонство) А кроме того, с тобой и на тебе я с радостью постигаю, что изображение, софийную телесность Богочеловека как человека передают не только формы и черты, но и краски, свет и цвет. Символика красок не только символично-орнаментальна, но реальна. Краски суть свойства Христова человечества, софийны, и они не подбираются по красивости, но зрятся. Краски суть софиесловие, следовательно, богословие, суть идеи, жизнь откровения. Это я отвлеченно понимаю, но этому ты меня научаешь.

Ты — богослов настоящий, софийный, — и я о тебе радуюсь, мой друг и товарищ. Господь тебя да сохранит и благословит! Вероятно, больше писем не будет, — может быть, из Швейцарии.

======================================

4 (27) июня 1930 г. воскресенье

Дорогая Юля!

Посылаю тебе эти мысли, конечно, неразвитые, но выношенные и существенные — мы их будем обсуждать. Еще к этому надо добавить об умном делании, о молитве Иисусовой. Насколько оно связано с нигилистическим аскетизмом, оно отпадает само собой, потому что теперь для нас могло бы оказаться духовным сластолюбием и эгоизмом. О достижениях этой молитвы, в частности о сведении ума в сердце и самодвижной молитве не могу судить за отсутствием опыта, и это отсутствие для меня, конечно, не только компрометирующе греховно, но и обессиливает. Однако не уверен, нужно ли за этим гнаться, потому что все-таки и это есть лишь частный случай, а не единый универсальный путь, и затем не знаешь, сколько здесь духовного, а сколько оккультного. Я только что прочитал «Рассказы странника» и нахожусь под их впечатлением, все обдумываю их. Но молитва Иисусова с ее краткостью и простотой и с обращенностью к Имени Иисусову — это могу свидетельствовать даже по крохам своего опыта — она разогревает душу, и она как-то естественна (так что — сказать ли? — пред Св. Дарами иногда, наряду с личными молитвами — и ею молишься, а также и перед причащением и после причащения). Этот пробел в моем опыте так обесценивает мою «аскетику», что я сам чувствую себя не свое на себя берущим.

Но хотелось наметить грани (или главы) христианской жизни не по типу обычной (Феофановской) аскетики, хотя она и верна как стадия развития, первые шаги и пути, а также для монашествующих. Если хочешь, можешь эти листки оставить для себя, не рвать.

Благословляю. Пр. С. Б.

======================================

28 VI / 11 VII 1930

Дорогая Юля!

В ожидании от тебя письма начну писать тебе исподволь, что хочется и нужно сказать, хотя все это будет только повторением сказанного в разные времена. Лично для тебя боюсь развития истеричности, не только на почве личного подвига и перенапряжения, но и наследственно от папы: это есть «пакостник плоти», у каждого свой. Все-таки иногда ты бываешь отвратительно зла и как-то действительно наследственно специфически нервна. Злость есть всегда грех, сколько бы смягчающих обстоятельств она для себя ни имела, а специфическая нервность есть судьба, т.е. эмпирия, с которой надо считаться и бороться, у каждого своя. Сверх этого, тебе, как и всякому, угрожает холодное жесткое сердце, но этого я опасаюсь меньше, тем более, что ты живешь достойно, по-Божьему, на своем пути, то этого и не будет. Как я писал тебе и всегда говорил, к Богу мы обращены покаянием: блаженны нищие духом. Без покаяния нет богосыновства и истинного дерзновения, и без него самодовольство и самоутверждение, в котором также нет Бога. Быть может, в самом деле иметь явные, так сказать, греховные грехи для человека спасительнее, чем не иметь их явных, но, конечно, иметь их в глубине. Фарисейство хуже блуда и мытарства. В конце концов, грехи не существенны, если есть истинное видение себя в грехе, т.е. покаяние и смирение. Не грехи отлучают человека от Бога, если он кается, но самость.