Страница 100 из 109
Когда он — что особенно замечательно и удивительно — играл и укрощал бешенство Саула: «и Давид, сказано, играл рукой своей на струнах, как и в другие дни; в руке у Саула было копье» (1 Цар. 18:10). «И бросил Саул копье, подумав: пригвожду Давида к стене: но Давид два раза уклонился от него» (1 Цар. 18:11). Можно ли представить высшую степень злобы? Таково же было и то, что произошло впоследствии. Только что были прогнаны неприятели, государство ободрилось и все приносили благодарственные жертвы за победу, Саул решился убить благодетеля, спасителя и виновника таких благ, во время его игры (1 Цар. 18:10). Самые благодеяния не укротили этого неистового безумца: он и раз и два бросал копье с целью убить его. Такими–то наградами Саул заплатил Давиду за опасности! И это делал он много раз, а не в один день. Но этот святой и после всего этого продолжал служить ему, подвергался опасностям для его спасения, сражался на всех войнах, собственными опасностями спасал своего убийцу, и ни словами, ни делами не оскорбил этого дикого зверя, но во всем ему уступал и повиновался. Он не получил награды, обещанной ему за победу, но никогда и словом не напомнил (об этой награде) ни воинам, ни царю, потому что тот подвиг был совершен им не из–за награды человеческой, но в надежде на воздаяние свыше.
И удивительно не то только, что он не требовал награды, а еще более то, что, по необычайной скромности, отказался и от предложенной награды. Когда Саул, не смотря на все свои попытки и усилия, не мог умертвить его, то вот строит ковы посредством брака и выдумывает какой–то новый род приданого и даров невесте «не хочет, сказано, царь» даров, «кроме ста краеобрезаний Филистимских, в отмщение врагам царя» (1 Цар. 18:25). Слова эти значат: убей мне сто мужей, и это будет мне вместо даров. Так говорил он, желая, под предлогом брака, предать его врагам.
4. Однако Давид, судя о вещах с обычной своей скромностью, отказался от этого брака не по страху опасностей и врагов, но потому, что считал себя недостойным родства с царем; и вот что сказал слугам его: «разве легко кажется вам быть зятем царя, я — человек бедный и незначительный» (1 Цар. 18:23). Брак этот, конечно, был долгом (со стороны царя), воздаянием и наградой Давиду за труды, но он имел такое смиренное сердце, что, и после таких подвигов, после такой славной победы и торжественного обещания, считал себя недостойным принять должную ему награду. И так думал он (о себе), готовясь подвергнуться новым опасностям. Победив врагов, и взяв (в супружество) царскую дочь, «Давид играл рукой своей на струнах. И хотел Саул пригвоздить Давида копьем к стене но Давид отскочил от Саула, и копье вонзилось в стену» (1 Цар. 19:9–10). Кого бы из самых преданных добродетели не привело это в гнев и не побудило убить несправедливого гонителя, если не для чего другого, так для собственной безопасности? Ведь это не было бы даже убийством, напротив (Давид) и в таком случае стал бы выше постановления закона. Закон повелевает вырывать око за око; а Давид, если бы и убил Саула, так сделал бы за три убийства только одно, притом — за три такие убийства, которые не имели никакого благовидного предлога.
Однако он ни на что такое не покушался, но решился лучше бежать, оставить дом отеческий, сделаться странником и скитальцем, и с горем приобретать себе необходимое пропитание, нежели сделаться виновным в убийстве царя. Он заботился не о том, чтобы отомстить за себя, а чтобы царя освободить от страсти. Поэтому и скрылся от глаз врага, чтобы укротить его гнев, потушить огонь (страсти), обуздать злобу. Лучше самому мне, говорил он, подвергнуться бедствиям и потерпеть тысячу зол, нежели подвергнуть его суду Божьему за неправедное убийство. Этому будем не только внимать, но и подражать; станем все переносить, и делать и терпеть, лишь бы врагов (наших) примирить с нами. Будем доискиваться не того, справедливо или несправедливо они злобятся на нас, а только того, чтобы они перестали враждовать против нас. И врач заботится о том, как бы вылечить больного от болезни, а не о том, насколько виновен он в своей болезни. И ты будь врачом для оскорбившего тебя: об одном только старайся, как бы уничтожить болезнь его. Так именно поступил и блаженный: он предпочел бедность богатству, пустыню отчизне, труды и опасности удовольствиям и безопасности, непрерывное бегство домашней жизни, для того, чтобы избавить Саула от злобы и вражды против себя. Но и это не принесло пользы Саулу.
Он продолжал преследовать Давида, и всюду искал того, кто ничем не оскорбил его, напротив сам потерпел от него крайние обиды, и за эти обиды еще сделал чрезвычайно много добра. Наконец, неожиданно для себя, он попадает в самые сети Давида: «там была, сказано, и зашел туда Саул для нужды; Давид же и люди его сидели в глубине пещеры. И говорили Давиду люди его: вот день, о котором говорил тебе Господь: вот, Я предам врага твоего в руки твои, и сделаешь с ним, что тебе угодно. Давид встал и тихонько отрезал край от верхней одежды Саула. Но после сего больно стало сердцу Давида, что он отрезал край от одежды Саула. И сказал он людям своим: да не попустит мне Господь сделать это господину моему, помазаннику Господню, чтобы наложить руку мою на него, ибо он помазанник Господень» (1 Цар. 24:4–7). Видел ты, как раскинуты были сети, захвачена добыча, ловец стоял над ней, и все заставляли его вонзить меч в грудь врага? Оцени же его подвиг, посмотри на борьбу, на победу, на венец. Местом состязания была та пещера; борьба была чудная и необыкновенная: боролся Давид, нападал на него гнев, наградой служил Саул, а судьей состязания был Бог. Мало этого, он боролся не только с собой и со своей страстью, но и с бывшими с ним воинами.
Пусть бы даже сам он и хотел быть умеренным и пощадить оскорбителя; но ведь ему еще нужно было опасаться воинов, чтобы они не убили его самого в пещере, как губителя и предателя их спасения, сохраняющего жизнь общему врагу их. Так естественно каждый из воинов мог с горечью подумать: мы сделались беглецами и скитальцами, оставили дом, отечество и все другое, делили с тобой все бедствия; а ты, имея в руках виновника всех этих зол, думаешь выпустить его, лишая нас надежды избавиться когда–либо от этих бедствий, и стараясь спасти врага, предаешь друзей. Где же тут справедливость? Если не заботишься о своем собственном спасении, так пощади нашу жизнь. Тебя не огорчает прошедшее? Ты не помнишь зла, которое потерпел от него? Умертви его ради будущего, чтобы не потерпеть нам еще больших и тягчайших зол. Все это, и еще больше этого, они, если и не высказали словами, так, по крайней мере, передумали в уме.
5. Но праведник не думал ни о чем этом; он имел в виду одно только, как бы ему украситься венцом незлобия и совершить новое и особенное дело добродетели. Ведь, если бы он пощадил врага, будучи один и сам по себе, это было бы не так удивительно, как теперь удивительно то, что он сделал это при других, — потому что присутствие воинов вдвойне препятствовало его поступку. Так, часто мы сами решаемся оставить гнев и простить кому бы то ни было обиды, но, увидевшись с другими, под влиянием их подстрекательств, оставляем свое решение и следуем их словам. С блаженным Давидом этого не случилось; напротив, он и после убеждений и совета воинов остался непоколебим в своем решении. И удивительно не только то, что он и не увлекся советами других, и не побоялся их, но также то, что и их настроил в одном с собой духе. Великое дело одолеть самому собственные страсти, но гораздо важнее — убедить и других принять тот же образ мыслей, притом других — не кротких и скромных людей, а воинов, привыкших к брани, утомленных множеством трудов, желавших хоть немного успокоиться, и знавших, что от гибели врага зависело не только немедленное прекращение их бедствий, но и приобретение бесчисленных благ, потому что, по смерти Саула, ничто бы не мешало царству тотчас перейти в руки Давида.
Однако, не смотря на то, что столько было (обстоятельств), которые раздражали воинов, этот доблестный (муж) нашел в себе силы преодолеть все это и убедить их пощадить врага.