Страница 44 из 123
И как Павел восклицал: «вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне» (2 Кор. 13:3), так и они могут восклицать и говорить: или вы ищете доказательства на то, что в нас подвизался Христос? Драгоценны эти тела, потому что они приняли раны за своего Господа, потому что они носят язвы за Христа. И как царский венец, украшенный со всех сторон различными камнями, производит разнообразный блеск, так точно и тела святых мучеников, усеянные язвами за Христа, как бы дорогими камнями, являются драгоценнее и великолепнее всякой царской диадемы. Мирские распорядители ратоборств, назначив борьбу, считают за величайшую славу, когда выводят на поприще и на подвиги молодых и крепких бойцов, которые бы, прежде нежели отличатся в ратоборстве, благоустройством своих членов возбуждали в зрителях удивление; но здесь не так, а совершенно напротив. Христос, открыв ратоборство, не такое, как те, но страшное и ужасное, потому что здесь не сражение людей с людьми, а борьба людей с бесами, — открыв нам такое ратоборство, вывел на подвиги не молодых и крепких борцов, но малолетних отроков и с ними старца Елеазара, и кроме того престарелую жену, мать этих отроков. Что же это значит, Владыко? Столь неспособный возраст ты выводишь на поприще для ратоборства? Кто слыхал, чтобы когда–нибудь выходила на борьбу женщина в такой старости?
Никто не слыхал этого; но Я, говорит Он, самыми делами оправдаю это дивное, новое и никогда неслыханное событие; Я не такой распорядитель ратоборств, чтобы предоставлять все силе ратоборцев, но Я сам нахожусь при Моих подвижниках, помогаю им и подаю руку, и большая часть действий их происходит от Моей помощи.
Итак, когда ты увидишь, что женщина дряхлая, престарелая, нуждающаяся в посохе, выходит на борьбу, низлагает бешенство тирана, превосходит бесплотные силы, легко побеждает диавола, с великой силой сокрушает крепость его, то подивись благодати Распорядителя ратоборства, изумляйся перед силой Христовой. Не крепки телом эти ратоборцы, но крепки верой; немощна их природа, но могущественна умастившая их благодать; ослабели тела от старости, но окрепли умы любовью к благочестию. Это не чувственная борьба; посему взирай на этих подвижников не по внешности, а проникни мыслью в благоустроение души их, познай силу их веры, дабы убедиться, что сражающийся с бесами не имеет нужды ни в крепком телесном сложении, ни в цветущем возрасте, но, хотя бы он был весьма, молод, или достиг до крайней старости, а имел бы душу доблестную и твердую, — от возраста он нисколько не терпит вреда в подвигах.
2. Что и говорить о старце и юноше, когда и женщины выходили на эти подвиги и получали светлые венцы? На мирские ратоборства, требующие известного и возраста, и пола, и звания, не допускают ни рабов, ни женщин, ни стариков, ни детей; а здесь поприще со всей свободой открыто для всякого звания, для всякого возраста и для всякого пола, дабы ты познал щедродательность и неизреченную силу Учредителя этого подвига и видел на самом деле подтверждение апостольского изречения: «сила» Его «совершается в немощи» (2 Кор. 12:9), потому что, когда дети и старцы оказывают силу сверхъестественную, то совершенно ясно видна благодать действующего в них Бога.
А чтобы ты убедился, что эта внешняя (телесная) немощь подвижников делает их еще более славными венценосцами, мы теперь, оставив старца и отроков, представим слабейшую их, женщину, престарелую, мать семерых детей, потому что и болезни рождения служат не малым препятствием к таким подвигам. Что же прежде всего достойно в ней удивления? Слабость ли пола, или преклонность возраста, или удобораздражаемость (материнского) сочувствия? И это все — великие препятствия к подвигу, требующему такого терпения. Но я могу сказать и еще нечто другое, важнейшее этого, из чего мы увидим и мужество жены, и все коварство диавола. Что же это такое? Посмотри на злобу нечистого беса: он ее не прежде всех извлек на поприще, но после детей вывел на подвиги. Для чего? Для того, чтобы, мучениями семерых детей предварительно помутив ее рассудок и сокрушив крепость души, после того, как от зрелища сыновних страданий истощатся ее силы, потом легко победить ее, уже изнемогшую. Не на то смотри, что они терпели мучения, но заметь то, что она при каждом из них чувствовала тягчайшие страдания и с каждым из них подвергалась смерти. То, что говорю я, хорошо знают те женщины, которые испытали болезни деторождения и сделались матерями.
Часто мать, видя свое дитя страждущим горячкой, готова бывает вытерпеть все, и даже перевести пламя болезни из его тела на саму себя: так матери считают страдания детей более несносными, нежели свои собственные бедствия. Если же это справедливо, как и действительно справедливо, то эта мать терзалась страданиями детей сильнее самих детей, и большее мученичество было у матери, нежели у детей. В самом деле, если один только слух о болезни одного дитяти раздирает утробу матери, то чего не вытерпела она, когда был умерщвляем не один сын, а такой сонм детей, и когда она не по слуху узнавала об их страданиях, но своими глазами видела случившееся? Как она не лишилась рассудка, видя, как каждого из них медленно убивали различными и страшными муками? Как не исторглась душа из ее тела? Как она при первом взгляде не бросилась на костер, чтобы избавиться от зрелища последующих мучений? Хотя она была и любомудрая жена, но — мать; хотя и боголюбивая, но — облеченная плотью; хотя преданная (вере), но — причастная женской природе; хотя пламеневшая ревностью к благочестию, но — связанная узами болезней деторождения.
Если мы, мужчины, видя преступника, которого ведут по торжищу с веревкой при устах и влекут к месту казни, часто сокрушаемся от одного этого зрелища, не имея никакого основания любить его, а имея даже достаточное побуждение удерживаться от такого чувства сострадания в злодействах осужденного, — то что должна была перенести она, видя не какого–нибудь одного преступника, ведомого на казнь, но семерых сыновей своих, вместе в один день убиваемых не скорой смертью, но разнообразными пытками? Подлинно, если бы это была женщина каменная, если бы внутренность ее была составлена из адаманта, и тогда не возмутилась ли бы, не почувствовала ли бы она чего–нибудь такого, что свойственно чувствовать женщине и матери? Вспомни, как мы удивляемся праотцу Аврааму, что он, принося в жертву своего сына, связал его и положил на жертвенник, и тогда ты хорошо поймешь, каково мужество этой жены. О, горестнейшее и вместе приятнейшее зрелище: горестнейшее по свойству того, что происходило; приятнейшее по расположению той, которая была зрительницей!
Она не смотрела на текущую кровь, но взирала на сплетаемые венцы правды; не смотрела на строгаемые бока, но взирала на уготовляемые вечные обители; не смотрела на около стоявших палачей, но взирала на окружавших (ее с детьми) ангелов; забыла о болезнях рождения, презрела природу, не смотрела на возраст, презрела природу, действующую столь тиранически, природу, которая обыкновенно владычествует и над зверями. Так, многие из зверей, с трудом уловимых, уловляются, когда они по привязанности к детям забывают о собственном спасении, и по небрежению о себе попадают в руки ловчих; и нет ни одного животного столь слабого, чтобы оно не защищало детей своих, или столь кроткого, чтобы оно не раздражалось, когда убивают его детей. А эта жена преодолела власть природы, простирающуюся и на разумных людей и на бессловесных животных, и не только не бросилась на голову тирана и не исцарапала ему лица, видя терзаемых детей своих, но показала такое чрезвычайное любомудрие, что даже сама приготовляла для него бесчеловечное пиршество, и тогда как первые дети еще были мучимы, укрепляла остальных к перенесению таких же страданий.
3. Пусть слушают это матери, пусть подражают мужеству этой жены и любви ее к детям, пусть они так воспитывают детей своих. Не родить только — дело матери: это зависит от природы, но воспитывать — дело матери, потому что это зависит от воли. А чтобы ты убедился, что не рождение делает матерью, но хорошее воспитание их, послушай Павла, который удостоивает венца вдову не за рождение, а за воспитание детей. Сказав: «вдовица должна быть избираема не менее, как шестидесятилетняя, известная по добрым делам», он указал потом на главное из добрых дел. Какое же именно? «Если она воспитала детей», говорит; не сказал: если она родила детей, но: «если она воспитала детей» (1 Тим. 5:9–10). Представим же, что должна была вытерпеть эта жена, — если только должно назвать ее женой, — которая видела; как пальцы (сына ее) трепетали на горячих угольях, голова спадала, железная рука ложилась на голову другого сына и сдирала с нее кожу, и между тем страдалец еще стоял и разговаривал. Как она могла раскрыть уста? Как могла двигать язык? Как душа ее не вылетела из тела? Как? — Я объясню это. Она не смотрела на землю, но готовилась только к будущему; она боялась только одного, чтобы тиран не сделал пощады и раньше не прекратил борьбы, чтобы не расторг сонма детей ее, чтобы некоторые из них не остались неувенчанными.