Творения

Терпение — отрешение от уныния, отречение помыслов, попечение о смерти, размышление о кресте, пригвожденный страх, выбитое золото, законоположение скорбей, книга благодарения, щит безмолвия, оружие трудов, кипящая деятельность к добру, начертание добродетелей. Тщеславие — мечтание о случайности, притворное трудолюбие, противление истине, первая причина ересей, желание первенства; оно последнее на приветствия, порабощено похвалам, оно — многоличный дух, тысячезубый зверь. Среда тщеславия соплетается с гордостью и завистью, которые одна в другой и одна другой враждебны, и это — триплетеная цепь зол, трехсоставный раствор страстей, тройственный язык еретиков.

Нетщеславие же есть делание смиренномудрия, отступление от угодливости, смежение очей для похвал, созерцание ведения, противление миру, здравие душевного чувства, правило бережливости, таибник трудов, нелюбитель прославления, в тленном теле сокровенное сокровище. Зависть — одежда гордости, совлечение смиренномудрия, корень пересудов, слепота к благодушию, лицемерие в дружбе, обманчивая свобода в обращении, вражда к любви, ревность к одобряемым, смятение неколебимых, осмеяние прославляемых, превращение очей. Кто же чист сердцем, кто не укорит себя в том, что отверг или не вполне исполнил заповедь Божию или вознерадел о ней? Но Христос во всяком деле да приведет нас к успешному исполнению воли Его! Ему слава вовеки! Аминь.

Похвальное слово Алвиану

Копи так называемых драгоценных камней и золотоносные жилы пусть отыскивают миролюбцы, и они пусть услаждаются, гордясь сими вещами, разнообразием цветов отсвечивающими в лицах что–то привлекательное и приятное для взора. А жития мужей святых, добродетели людей устранившихся и старающихся утаиться от мира и то, в каких преуспевают они доблестях, пусть, для подражания их жительству, исследуют боголюбцы. Ибо подлинно ни с чем не совместно и крайне несмысленно о том, что причиняет людям столько вреда, что едва ли кому удобно выразить это словом, прилагать человеку много попечения и рачительности, чтобы прикрываемое этим природное благообразие делалось приманкою сластолюбия для невоздержных, в которых сим придаточным украшением раздражаются страсти до неистовства, а что может украсить душу, исправить погрешительное в жизни, о том опять иметь столько нерачительности и нерадения, что заслуживающее все наше внимание пренебрегается, как следовало бы пренебрегать что–либо безразличное или, лучше сказать, гибельное.

Ибо какую пользу принесли человеческой жизни дорогие камни, золото и прочие к роскоши служащие вещества? Напротив того, какого вреда и каких неправд не причиняли всем людям, делаясь виною всех зол? От них — любостяжательность, хищения, мучительства, разбои, убийства. От них — грабежи, опустошения, варварские нашествия, междоусобные войны, когда люди пожеланием обогатиться восставляются друг против друга и не отказываются терпеть и делать, что бы то ни было, пока избранная цель не будет достигнута каким бы то ни было способом, своею ли собственною смертию или убийством противников. Нередко предположившие привести себя в такое состояние, чтобы не было у них отнято что–либо из обладаемого ими, сами погибали, бедственно умерши душою, в надежде сомнительной выгоды потерпев жалкую кончину и прежде своих противников подвергшись тому самому, чему старались подвергнуть их.

Но слышание сказаний о поживших хорошо и дознание совершенных ими добрых дел весьма полезны для любоведущих, служа светильником, озаряющим сокровенное, к познанию и приведению в действие того, что дотоле было неведомо, хотя всегда оно полезно. Ибо одни поревнуют, конечно, их добродетели, немедленно ощутив к себе любовь к ней, так как по какому–то естественному устремлению душа предается прекрасному, а другие, хотя подражанию воспрепятствует какой–либо худой навык, будут дивиться ей, признавая себя несчастными и оставаясь пока при том сведении, что скудны они в добре.

В отношении же к пользе немаловажно и это — чувствовать худое состояние, в каком человек находится, и не обольщаться чем–

Ибо нет ничего столько трудного для тела и вредного для души, что со временем и по привычке не могло бы сделаться легким и сносным, не производящим уже того неприятного ощущения, какое производило, когда было еще непривычно, и тело утомляло, и совесть печалило, пока не обратилось для души и тела в навык, делающий приятным казавшееся прежде трудным и неприятным.

Итак, поелику признается добрым делом не умалчивать о преуспеяниях ревнителей добродетели и не скрывать того, что, сделавшись явным, приносит великую пользу в жизни, научает житию ангельскому, землю обращает в Небо чистотою и беззаботностию жития, когда все стараются благодетельствовать друг другу и никто не позволяет себе сделать кому–

Соделаем же известным, чтобы от способных воспользоваться не утаивалось все, что благоговейный оный муж старался утаить от людей, не по зависти к тем, которые стали бы подражать ему, и не потому, что один желал украшаться приобретенными добротами, но потому, что избегал всякого случая выставлять себя напоказ, как дела опасного, которое вместо пользы может причинить вред.

Был он родом из земли галатийской и питомцем города Анкиры. Юный же свой возраст так управил к целомудрию, что хотя многие толпились вокруг него, по причине его благообразия, но приведены были в удивление его стыдливостию и степенностию, и это, паче красоты его лица, воспламеняло большую к нему любовь в тех, на которых не обращал он взоры и которых не удостаивал приветливого слова. Между тем не одно и то же быть целомудренным как тому, в ком никто не раздражает страсти, так и тому, в ком тысячи стараются возбудить страсть; равно как не одно и то же — управлять обуреваемым кораблем и спасти его ничего не потерпевшим от волнения и, сидя на корме в пристани, держаться за кормило. Первое значит представить признаки искусства в нужное время, а второе — без малейшей необходимости показывать наружный вид, оставляющий еще место сомнению, точно ли человек украшен опытностию или при неопытности, не будучи посвящен в науку, обманывает зрителей как приобретший сведения.

Поэтому сего блаженного, хотя был он еще юн и потому не способен к прохождению церковного служения, старались всячески уловить, почитая утратою, если священнический чин не будет украшен свойственною ему лепотою, столько же необходимою для целого тела церковно–начальнического чина, сколько зеница для глаза, а глаз для лица: потому что сиял он житием, для многих и для всех был полезным примером, в юном и цветущем теле показывал старческое и благоустроенное состояние духа. И хотя многие употребляли, по–видимому, насилия против одного и возвели его в сан священства правды, однако же он не потерпел насилия, устыдившись имевших над ним преимущество, не решился сделать что–либо против воли, рассудив, что возлагаемое на него дело важно, и, как действительно это было выше его возраста, убегает и общественных мятежей, и церковной должности, опасаясь тяжести возложенного ига.

Поэтому поступает к подвизающимся у нас за городом на горе, над которыми начальствовал блаженный Леонтий (тогда еще пресвитер, а потом бывший и епископом), муж, украшенный и деянием и вЕдением, даже совершеннейший подвизающихся в пустынях, но умевший снисходить и к младенчествующим, приобыкший к начинающим еще деятельную жизнь, потому что и таковых, вместе с преуспевшими, имел всегда под начальством своим.

Потом сей блаженный, преуспев скорее, нежели можно было ожидать по времени, превзошедши многих и усовершившись более, нежели как позволило бы усовершиться время, уходит оттоле и дело подвига переносит в окрестности Иерусалима, чтобы и видеть тамошние места, где пребывал, творил чудеса и напоследок пострадал Господь Иисус, и получить пользу от лицезрения подвизающихся там мужей.

А воспользовавшись от них, не скажу, превзошедши их, в короткое время, удаляется в сказанную пустыню и, тщательно скрывая священный сан, пока мог утаивать сие, приемлет монашескую жизнь как едва только начинающий. Пользовался же он такими учителями добродетели, которые скоро возбудили в нем любовь к Небу и желание его устремили к житию ангельскому; почему возлюбил он во всем умеренность, ибо ни в чем неимение нужд составляет отличие одних естеств бесплотных, а связанным плотию невозможно жить, по необходимой потребности не восполняя пищею ежедневно испаряемого. Итак, пренебрегши все в совокупности сущее на земле, весь всецело предался он горнему любомудрию, рассудив, что не только относящееся к телу, но и самое тело излишни для достижения цели тому, кто прилагает попечение о душе и поспешает представить ее Богу. В такой же мере заботился о плоти, в какой принуждала необходимость, чтобы поддержать только жизнь. А все время употреблял единственно на попечение о том, как всегда угождать Богу, какими мыслями и какими делами должен украшаться сугубый человек, чтобы и уста, в честных и полезных словах объясняя внутреннюю чистоту, призывали слушающих к благочестию, и тело скромными движениями обучало видящих благочинию.