Творения

Но Ионафан колебался недолго. Через минуту он присоединился уже к их толпе и шел с ними дальше…

А за спиной раздавались жалобные погребальные причитания над мертвым отцом, оставленным сыном.

* * *

Он вспоминает случай с другим юношей, с тем богатым, который приехал к Учителю и привел с собою, кажется, целый караван сокровищ.

Он лежал у ног Учителя и спрашивал Его о путях жизни вечной. Но Учитель отвечал на этот раз просто ссылкой на закон Моисеев. А когда юноша, волнуясь и почти плача, говорил, что это он знает и хочет и ищет чего‑то другого, более высокого и совершенного, глаза Учителя стали особенно ласковыми и любящими. Но Он молчал. Он как будто задерживал ответ, точно готовился сказать что‑то, от чего вопрошающему будет очень больно, и медлил причинить ему боль.

Одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест.

Так отвечал Он наконец.

И все тогда сразу поняли ответ.

Всем было ясно, что юноша не пожалеет множества своих сокровищ. Конечно, щедрой рукой готов он раздавать их бедным. Но Учитель сказал: «Всё».

Это значит: завтра же он должен сбросить с себя богатые одежды и надеть такой же, как на них, грубый и простой хитон, оставить свой дом и с посохом переходить из города в деревню и из деревни в город, стать бездомным и нищим, питаться подаяниями и получать кров из милости… «ВСЁ»… В этом «всё» была его жизнь, кровь его предков и его собственная, еще кипящая юношеская кровь. И он стоял перед Учителем бледный, со знакомой Иуде складкой на лице…

А потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел прочь.

Все были охвачены ужасом.

А Учитель смотрел вслед уходящему долгим и грустным взором…

* * *

Они шли по дороге: Учитель и ближайшие ученики. На краю дороги, в нескольких шагах от них стоял маленький домик. На пороге сидел еще не старый чернобородый еврей, занятый каким‑то ремеслом. Рядом высокая смуглая женщина с обнаженными выше локтей руками склонилась над скамьей, где были разложены овощи. А на дороге перед ними на желтом песке маленький ребенок, девочка с длинными вьющимися волосами, играл, перебирая камешки.

Учитель шел впереди и почти поравнялся с нею. Тогда она, поднявшись на маленькие, еще нетвердо ступающие ножки, побежала к Нему навстречу, показывая Ему свои камешки и что‑то доверчиво рассказывая…

Учитель остановился и низко наклонился к девочке. Его лицо было нежно, но Он не улыбался. И тем удивительнее была эта внимательная серьезность, с которой этот взрослый Человек, этот Великий Человек, Тот, Кто говорил о Себе — Сын Божий, «от начала Сущий», приклонился почти до земли, чтобы лучше расслышать и понять лепет этого тянущегося к Нему ребенка.

Потом они пошли дальше, а девочка, радуясь и смеясь, побежала к порогу, и сидевший там отец поднял ее одною рукой, а другой привлек мать, чтобы она полюбовалась общим сокровищем.

И совсем странная, необычайная мысль мелькнула в сознании Иуды.

А ведь у Него, у Учителя, никогда не будет Своих детей. Вот так будет ходить и ласкать тех, кого принесут к Нему или кто прибежит к Его коленям… Но ведь для Него все дети — Его дети и все — дети Его Отца Небесного… Ну, а вот у Иуды… У Иуды тоже не будет детей… Почему? Ведь Учитель не запрещает иметь их? Не Он ли так нежен с ними? И не начал ли Он Своего служения с посещения брака там, в Кане? И так часто бывает Он в тихих семьях, принимающих Его так радушно.

Иуда не слышал от Него запрещения и даже не говорил с Ним об этом…

Но в самом деле, может ли Иуда думать о семье, когда у него нет и не будет крова, когда впереди постоянное странствование с Учителем, следование за Ним, наполняющее всю жизнь и отнимающее все силы? И как согласовать мечты о маленьком семейном угле и об его уюте с участием в великом, Божественном и грозящем такими опасностями служении? Вот Симон женат, но не живет ли он как оставивший жену?

Но откуда эти вопросы? Откуда эти мысли? Проклятый Бен–Акиба!

Разве не счастлив Иуда? Разве не ощущает он величайшей радости освобождения от маленьких, но вяжущих земных пут и разве не обладает вместе с Учителем и Отцом Небесным всей полнотой дарованного ему любовью мироздания?

Отчего же вдруг, при виде этого маленького человеческого, может быть слишком человеческого, счастья острие какой‑то непреодолимой тоски проникло ему в сердце? Точно пахнуло на него чем‑то далеким, унесенным из детства, и захотелось, мучительно захотелось уюта и какого‑то иного тепла, иной ласки, иного покоя, не того, который обещает Учитель.

Они шли дальше, а Иуда все еще оборачивался и смотрел на удаляющийся домик, улыбающуюся женщину, что‑то рассказывающего отца и смеющегося ребенка.

* * *

Потом Учитель говорил с фарисеями о браке. Они спрашивали Его о разводе, и Он отвечал:

Что Бог сочетал, того человек да не разлучает… Кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует; и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует.

Фарисеи ушли, но ученики ужаснулись Его ответу. Он показался им противным не только прошлому, освященному веками, мудростью и верой, но и самой человеческой природе. Ни у их отцов, ни у учителей, ни у языческих мудрецов не существовало такого обычая. Казалось, муж и жена спаивались оковами, врезающимися в живое тело, и на них ложилась тяжесть, непосильная для человеческих плеч. Самое сладкое делалось горьким, и самое манящее — страшным.

И кто‑то из учеников произнес невольно: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться».

А Учитель отвечал:

Не все вмещают слово это, но кому дано. Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; а есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сами сделали себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит.

И слова эти показались тогда странной загадкой. К кому относится это «может вместить», к тому ли, кто принимает на себя бремя брака, какой Он, Учитель, признавал единственно возможным и благословенным от Бога, или к другим, к этим «скопцам ради Царства Небесного»?

Что же благословляет Учитель последним благословением и где путь совершенный? Но где бы он ни был — неторным, и страшным показался он ученикам… А спросить Его больше боялись.

А в это время как раз пришли матери, принесли и привели детей, чтобы Он благословил их, и воздух наполнился детским смехом и радостными голосами…

Но ученикам казалось, что это как раз не вовремя. Теперь, после разговора о браке, им не хотелось видеть детей, и казалось, что они помешают Учителю. И ученики стали прогонять пришедших. Но Учитель остановил их, Он, казалось, хотел дать им почувствовать, что они не поняли чего‑то самого главного в Его словах. И в Его лице и голосе был гнев, так редко Его посещавший: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное».

И Он положил Свои руки на маленькие головки, и колечки волос заплелись вокруг Его пальцев, и, подняв глаза к небу, Он молился радостно и умиленно.

* * *

И все учение, все беседы Учителя стали теперь иными для Иуды… Точно самый голос Учителя изменился… Как будто в прозрачный звук серебра кто‑то подбавил стали… Прежде каждый раз, когда Учитель говорил, казалось, будто Он срывает пригоршнями, целыми охапками длинные, прозрачные, благоухающие белые лилии. Сам весь белый, тонет в их белизне и потом бросает их в толпу, и все кругом становится белым, благоуханным, все — и природа, и люди — сливаются в одно безграничное поле, заросшее лилиями.

И теперь лилии по–прежнему в руках Учителя. Но как будто бы на их тонких стеблях выросли колючие шипы, и каждый, кто принимает их и хочет насладиться их ароматом, ранит до крови и руки, и лицо.

Учитель, впрочем, вовсе не скрывает этих шипов. Он часто Сам говорит об узком пути, по которому должны пройти Его последователи к вратам Царства. Он говорит, что Царство это достигается усилием; только употребляющие усилие его восхищают. Он открыто предвещает Своим последователям страдания, много страданий… Он даже часто упоминает о страшном, позорном и отвратительном орудии пытки и смерти — кресте для Своих учеников, и им по временам кажется, что слова эти больше, чем просто сравнение. Наконец, Он прямо требует от тех, кто идет за Ним, чтобы они возненавидели своих отцов, матерей, жен и детей, а главное и самое страшное — самую жизнь свою.