Страница 39 из 75
Гораздо важнее обвинения в отступлениях, допускаемых будто бы Златоустом при совершении таинства священства. В этом отношении свидетели неутомимы и блещут разнообразием своих показаний. Свидетели или, точнее, лжесвидетели говорили: Златоуст "посвящал в священники и диаконы без алтаря (т.е. стоя вне алтаря). Посвящал по четыре епископа одновременно. Он совершал богослужение без участия прочего духовенства, и без согласия клира позволял себе посвящать в церковные должности; он многих посвящал без свидетелей" (тайно, в отсутствие народа) и проч. Разобраться во всех этих обвинениях нет возможности. Один исследователь жизни и деятельности Златоуста (Тильмон), передав сущность сейчас указанных нами обвинений, замечает: "Отсюда узнаем не то, что было на самом деле, а что-то такое, о чем безошибочно судить не представляется возможным". Разъяснить суть дела мог бы лишь сам Златоуст, т.е. раскрыть, где здесь прямая клевета и где извращение какого-либо действительного факта; но он молчит, да это и понятно: на многие обвинения он и сам мог бы отвечать только простым отрицанием, что того-то или того-то совсем не случалось в его практике.
Но Златоуст с большой силой и энергией защищается против одного обвинения, которое, судя по многим основаниям, тоже было предъявлено на соборе и которое ставило ему в упрек оскорбление святейшего таинства Причащения. Говорили, что будто "он допускал к Причастию некоторых людей после принятия ими пищи". В ответ на это обвинение святитель с жаром говорит: "Если я это сделал, то пусть изгладится мое имя из книги епископов и пусть оно не пишется в книге православных. Если я сделал что-нибудь такое, то пусть изгонит меня Христос из Своего царства. Впрочем, если уж они говорили это против меня и обвиняют меня за это, то пусть осудят и Павла, который после вечери крестил целый дом (Деян. 16, 33); пусть осудят и самого Господа, Который после вечери преподал Причащение апостолам" (Письмо к епископу Кириаку). Еще другое обвинение возводилось на Златоуста относительно того же таинства Евхаристии. Обвинитель на соборе заявил: "Он на архиерейском троне ест мучную лепешечку (παστίλον= pastillum)". Это "единственно верное обвинение против Златоуста" (Гефеле). Здесь в неясных словах выражено нечто общеизвестное и доныне сохраняемое в церковной практике. Речь идет об одном обыкновении, введенном Златоустом в церковную практику. Он завел - тотчас по Причащении - принимать то, что у нас в просторечии называется "теплотой".
Сам он делал и другим приказывал по вкушении Евхаристии - съедать маленький хлебец (теперь: просфора) и выпивать немного воды, чтобы ни единой капли от Евхаристии не осталось во рту и не было по неосторожности низвержено на пол со слюной. Вот преступление Златоуста, о котором докладывал собору один из обвинителей.
Проповедническая деятельность Златоуста тоже не ускользнула, как мы замечали выше, от внимания шпионов, следивших за каждым шагом и за каждым словом святителя. Как проповеднику, Златоусту обвинители приписывали раскрытие мыслей или вредных, или нечестивых. Так, один обвинитель говорил на соборе, что будто Златоуст давал "позволение людям грешить, когда проповедовал: если ты еще раз согрешишь, то опять кайся, и сколько бы ты ни грешил, лишь приди ко мне - и я исцелю тебя". До этого обвинения свидетель дошел не собственным умом: его обвинение есть эхо чужого голоса. Дело в следующем: в Константинополе во времена Златоуста было много новациан, учивших, что на земле нет и не может быть другого рода отпущения грехов, кроме того, какое дается в таинстве Крещения. Златоуст считал учение новациан гордостью и неразумием и нередко в своих проповедях опровергал мысли этих сектантов. Такое отношение Златоуста не понравилось новацианскому епископу в Константинополе - Сисиннию. Он начал распространять здесь молву, что будто Златоуст однажды сказал в проповеди: "Если ты уже тысячи раз приносил покаяние, то все же можешь и еще каяться". Очевидно, Сисинний вместо действительных слов Златоуста пустил в ход, для смущения верующих, какую-то пародию на слова великого проповедника. Мало того: он издал по этому поводу едкую книгу против Златоуста.
Вот источник, откуда взялось обвинение, что будто Златоуст учил грешить - сколько угодно. Это обвинение есть плод недовольства новациан Златоустом. Таким образом, открывается, что обвинители воспользовались готовым материалом, создавшимся в сфере вполне враждебной Константинопольскому оратору. - В проповедях Златоуста обвинители старались отыскать даже прямое нечестие. Так, обвинитель заявлял: "Он позволяет себе богохульство в церкви, когда говорит (в проповедях): молитва Христа не была услышана, потому что Он молился не так, как должно". По всей вероятности, это есть злонамеренное извращение слов проповедника. Возможно, что так извращены следующие слова одной беседы Златоуста: "Когда Христос сказал: если возможно, да мимо идет чаша сия, - то являет Он нечто человеческое; но когда прибавляет: да будет не как Я хочу, но как Ты, то научает нас следовать Божеству, хотя бы природа и противилась этому". В той же проповеднической деятельности Златоуста обвинители старались открыть и другие недостатки. Так, они призывали его к ответу за то, что он употреблял в церкви в поучениях такие выражения (поэтического характера), которые не принято употреблять в таком святом месте, как храм. Винили его в том, что он говорил: "престол, наполненный фуриями"; "я скачу, я вне себя" (ακιρτϖ, μαίνομαι).
Что касается первого из приведенных выражений ("престол" и пр.), то его совсем не находится ни в одном из многочисленных слов и бесед Златоуста, а второе из приведенных выражений буквально находится в одной из его воодушевленных проповедей, произнесенной по случаю одного выдающегося, радостного события. Но можно ли ставить Златоусту в упрек употребление им рассматриваемой фразы? Конечно, нет. Очевидно, проповедник ставит себя (мысленно) в положение Давида, скачущего перед ковчегом Завета. Разбираемое выражение указывает на религиозный энтузиазм, восторг. Да если бы Златоусту пришлось оправдывать себя в этом случае перед лицом собора ("при Дубе"), то, без сомнения, он не затруднился бы и у самих членов собора, в их проповедях, указать присутствие совершенно таких же выражений. Поэтические обороты речи тогда были в обычае у христианских проповедников (Неандер).
Третью группу обвинений составляют обвинения Златоуста в неправильном управлении церковным имуществом и в присвоении им не принадлежащего ему. Об обвинениях этого рода скажем очень кратко, так как они или нелепы, или представляют искажение представлений о его благотворительной деятельности. Лжесвидетели собора говорили: "Он распродал многие церковные драгоценности; обратил в продажу мрамор, который был приготовлен предшественником Златоуста Нектарием для украшения константинопольской церкви Анастасии (т. е. Воскресения); никто не знает, на что и куда он тратит церковные доходы; имущество, завещанное Феклой в пользу Церкви, он продал; вообще чужие наследства насильственно присваивал себе". Чтобы понять сущность обвинений, нужно взять во внимание то, что Златоуст действительно продавал некоторые церковные драгоценности, очевидно, излишние, употребляя вырученные суммы на нужды и вспомоществования бедным и неимущим. Но разве кто обвинит за это Златоуста? То же самое в те времена делали и св. Амвросий Медиоланский, и блаженный Августин. Эти последние в своих сочинениях указывали и основания, почему они так поступают. А что касается обвинения константинопольского святителя в хищении не принадлежавшего ему, то оно лишено всякого основания.
Известно, что когда Златоуст был уже в ссылке и, конечно, нуждался в деньгах, то, как ни много получал он их от щедро-любивых константинопольских жителей, он ничего из этих денег не тратил на себя, а отсылал их на нужды миссионерского дела. Мог ли после этого хоть чем-нибудь противозаконно воспользоваться для себя лично Златоуст в то время, когда он был архиепископом столицы и, разумеется, ни в чем не нуждался?
Четвертую группу составляли такие обвинения, которые заявлены были с целью доказать, что Златоуст позволял себе поношения и оскорбления как некоторых епископов, так и константинопольского клира. Так, один из обвинителей святителя утверждал, что он называл св. Епифания, епископа Кипрского, его современника, "глупым и бесом". Чистейшая клевета! Вот краткая история действительных отношений между Златоустом и Епифанием. Епифаний перед временем рассматриваемого собора, по внушению известного нам Феофила, прибыл в Константинополь для того, чтобы заставить Златоуста изгнать так называемых "Долгих братьев" из столицы и произнести анафему на Оригена. Златоуст дружелюбно принял Епифания, но, конечно, не сделал того, чего желал его гость. Епифаний некоторое время оставался в столице и предпринимал некоторые меры, неблагоприятные для Златоуста, с целью достигнуть исполнения своего желания. Архиепископ Константинопольский не уступал. Кончилось тем, что Епифаний помирился со Златоустом, начал питать добрые чувства и к "Долгим братьям". Затем он отправился обратно на корабле на о. Кипр - место его служения, но по дороге на море скончался. Не в меру любившее острить и сочинять анекдоты византийское общество, вследствие не совсем дружественных временных отношений Епифания к Златоусту, создало несколько баснословных сказаний.