Страница 2 из 3
Вновь остро встает перед нами проблема злоупотребления "кожаными ризами". Ибо одна и та же реальность нашей биологической жизни во всех ее измерениях и со всеми ее возможностями на каждый момент оказывается - через свободное произволение - или проклятием, или благословением.
Но даже в том случае, когда приходится говорить о негативном аспекте "кожаных риз", - не они подлежат осуждению, а свободное произволение. Это пространно поясняет Златоуст в продолжении отрывка, который мы уже цитировали по поводу "искусственных изобретений": "И насади Ное виноград, и испи от вина, и упися. Смотри, как это врачевство против скорби, пособие к поддержанию здоровья, когда преступило за пределы умеренности по неведению, не только не принесло Ною никакой пользы, но и повредило его состоянию. Но, может быть, кто-нибудь скажет: для чего же это растение, производящее столько зла, введено в употребление между людьми? Не говори, возлюбленный, так необдуманно. Не растение зло и не вино худо, но злоупотребление им... Итак, видя употребление вина, не вину приписывай все зло, но воле, развращенной и уклонившейся к нечестию. Помысли же и о том, человек, на какое употребление сделалось полезным вино, и вострепещи. Ибо при его помощи совершается благодатное таинство нашего спасения. Посвященные знают, о чем говорю" [9].
Святитель категорически утверждает, что виноделие и его продукт хороши и добры, опасность же возможного от них зла коренится не в них, а в свободном произволении человека. Это общее для всех отцов Церкви понимание причины зла с катехизической ясностью выражено св. Иоанном Дамаскиным: "Не порицай вещества, ибо оно не достойно презрения. Из того, что произошло от Бога, нет ничего достойного презрения. Это [т.е. презрение вещества] - мнение манихеев. Но то одно только достойно презрения, что не от Бога имело причину, а что есть наше изобретение вследствие своевольного отклонения и направления воли от того, что сообразно с природою, к тому, что противоположно ей, - т.е. грех" [10].
Однако Златоуст в указанном отрывке идет глубже. "Повредившее Ною" вино у Златоуста оказывается не только "врачевством против скорби" и "пособием к поддержанию здоровья", но и неизмеримо большим: это - вещество, посредством которого "совершается благодатное таинство нашего спасения", божественная евхаристия. Здесь уместно подчеркнуть, что именно на этом всеосвящающем святоотеческом принципе, на этом видении мира как средства соединения с Богом основана вся литургическая церковная жизнь. В Требнике мы находим молитвы на начало всякого дела, на освящения всякой вещи, "чин, бываемый" на каждую частную потребность, нужду или радость обыденной жизни. Нет такого проявления земной жизни, которое бы выпадало из круга забот Церкви, не освящалось и не направлялось бы Ею. Жизнь получает в Церкви всецелое освящение - и тогда все ее проявления выходят за рамки конкретного времени и пространства и вводят человека в план бесконечного: то есть восходят на уровень таинств.
Хотелось бы подробно остановиться на верном и полном использовании "кожаных риз", но это отвлечет нас от темы. Отметим здесь лишь то, что в святоотеческой традиции основным моментом правильного использования "кожаных риз" является принцип умеренности. "Превышающее потребность избыточно и бесполезно: слишком большая обувь мешает ходить" [11].
Свое полное развитие "кожаные ризы" получают тогда, когда возвышаются до духовных чувств, или, другими словами, когда преображаются в свойства тела Христова. Забытые современным богословием темы "духовных чувств" и "вселения Христа" являются основополагающими для богословия святоотеческого.
Поэтому Григорий Нисский, так много сказавший о "кожаной одежде" человека после падения, заключает, что в той новой реальности, которую творит Христос, Он Сам становится новой одеждой человечества: "Одеждою же [Апостол] называет Иисуса" [13].
Возвращаясь к нашей теме, сделаем некоторые выводы. Святоотеческое учение об образе Божием и кожаных ризах может раскрыть Православие и современный мир навстречу друг другу, поскольку оно позволяет богословской мысли (и более того - обязывает ее) встретиться лицом к лицу с человеком и его культурой. Развитие науки, достижения психологии, технические прорывы и философские наблюдения - все это не является ни злом, ни даже только терпимым явлением, но позитивно ценно и хорошо весьма. Но почти всегда беззаконное и тщетное стремление к автономности отчуждает их от благодати, за чечевичную похлебку продавая их благородство тлению и диаволу. И человеческие усилия - вместо того, чтобы служить человеку в достижении его цели, - помогают диаволу в уничтожении человека и мира.
Здесь раскрывается значение покаяния и аскезы - не только для человека, но и для истории и цивилизации в целом. Духовный труд покаяния оказывается тем ратным подвигом, в котором верные умерщвляют в себе и своих действиях беззаконную автономность - которая одна лишь заслуживает отвержения, будучи злом: ибо "всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением" (1Тим.4,4). Подвижничество восстанавливает первозданную красоту человека, фокусирует на нем лучи Солнца Правды, Христа - и все, что он делает, освещается и приемлет жизнь.
Аскетико-литургическое отношение отцов Церкви оживотворило многие достижения культуры. Например, была "крещена" и преображена во Христе античная мысль, не подвергаясь серьезным внешним изменениям. Ее выражения - "логос", "образ", "архетип", "триада" - сохранились, но стали новыми, сделавшись тварной одеждой нетварной Истины. Этим они обрели нетление, так что Церковь свидетельствует неизменность догматов, подобную нетлению останков святых.
Задача современного богословия
Такой взгляд на мир, прямо вытекающий из христоцентричной антропологии, позволяет понять основную задачу современного православного богословия.
Ясно, что богословие не должно сводиться ни к отождествлению с научной или политической мыслью, ни к идеологической их поддержке или, напротив, противопоставлению им некоего якобы евангельского или отеческого учения. Писание ясно учит, что брань верных "не против крови и плоти (а таковой является всякое противостояние в рамках науки, политики и любого другого аспекта "кожаных риз"; но ни одно из их проявлений по сути своей не зло), но против началъств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных" (Еф.6,12), против греха и диавола.
Можно, пожалуй, говорить о том, что практическая задача православного богословия - различение духов. Оно должно быть направлено на то, чтобы помочь положительному содержанию современной науки, техники и т.п. преодолеть беззаконие автономности, которая есть порабощение тлению и диаволу и всецелый грех, и найти свое место внутри соборной истины Православия, потому что ей принадлежит оно по своей природе: "Ибо то, что благо для всех, принадлежит нам" [14]. Так, "пленяя всякое помышление в послушание Христу" (2Кор.10,5), нам следует наполнять славою Образа всякое доброе начинание, освящая, освобождая и спасая всякую тварь. "Где Дух Господень, там свобода. Мы же все, открытым лицем, как в зеркале, взирая на Славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа" (2Кор.3,17-18).
Было бы весьма полезно, к примеру, если бы православное богословие высказалось о том, какие принципы современной философии - в ее отношении к материальному и идеальному, к сущности и существованию, к жизни и бытию - могли бы быть приняты богословием воплощенного Слова; о том, какие из выводов научной психологии могли бы приобщением к опыту аскетической и сакраментальной церковной жизни стать частью церковной антропологии; какие из нынешних социальных движений могли бы быть использованы в рамках экклезиологической проблематики православной антропологии [15].
Однако все это выходит далеко за рамки настоящего исследования. Я хотел лишь, с одной стороны, обозначить возможные направления такой работы, а с другой - определить то единственное основание, без которого она невыполнима. "Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос" (1Кор.3,11).