Церковь

Галилейском (Мк4:35-41; 6:47-51). Если мы перестаем видеть мир глазами веры и

опыта, то мы принимаем точку зрения века сего, слепого, секулярного, то есть мы

лишаем священного измерения то, что Бог сотворил священным. И это очень

серьезная проблема: кризис веры в христианских и в других общинах верующих есть

следствие кризиса опыта, и, в свою очередь, этот кризис веры делает нас

обмирщенными, не дает нам всей жизнью участвовать в первичном, непосредственном

переживании Бога, человека и всего материального мира. Это очень важно, потому

что, если мы теряем эту свою способность, тогда она потеряна и для мира. Если

соль потеряла свою силу, она ни на что не годна, ее можно только выбросить

(Мф5:13). И это- справедливое возмездие за то, что мы предали откровение

Божие- то, что Бог открывает нам, через нас.

Есть и в Церкви, и в секулярном мире еще один момент, который, мне кажется,

надо учитывать. Это все растущий и распространяющийся антиклерикализм.

Неудивительно, что окружающий нас мир антиклерикален, но антиклерикализм растет

и внутри церквей. Если он отражает довольно частое сейчас смешение клерикального

и священного- тогда это зло. Но в другом смысле, мне кажется, антиклерикальная

позиция может быть очень важна и ценна. Я сейчас не буду говорить о том, что

есть священник, но хотел бы сказать пару слов о том, чем священник не является,

точнее, вернуть священника в тот контекст, которому он принадлежит. Несколько

лет назад я слышал лекцию о значении священства, которую читал западный

богослов. Он подчеркивал тот факт, что священник обладает невероятной властью.

Он сказал, что Христос вручил священнику власть освящать Его Тело и Его Кровь,

причащать, давать разрешение грехов или отказывать в нем, то есть власть

связывать и разрешать (Мф18:18). И он произнес нечто, что мне показалось

совершенно ужасным: «Строго говоря, у священника больше власти, чем у Христа,

потому что теперь, когда Христос взошел на небеса, в силах священника отказать

народу в том, что Христос, может быть, даровал бы. Достаточно священнику

запереть храм на ключ, чтобы больные и умирающие были лишены причастия». Так

вот, это картина того, чем священник не является. Такая картина кощунственна. Мы

должны помнить, что есть только один Священник, Первосвященник Церкви- Господь

Иисус Христос. Нет другого священника в полном смысле слова. Всякий раз, когда

мы совершаем Божественную литургию, действует- Христос. Я не раз напоминал

людям слова из начала православной Литургии: когда все готово, община собралась,

хлеб и вино приготовлены, осталось только начать службу, дьякон обращается к

священнику и говорит: «Время сотворити Господеви». Как странно! Разве это не

момент, когда они сами начинают действовать? Нет. Они будут произносить слова,

которые не принадлежат им, и совершать действия, которые- не их действия.

Слова- Христовы, действия- Господни. Того, чего они ожидают от этих действий,

не может совершить никакое действие. Того, на что они надеются в результате этих

слов, не может совершить никакое слово,- разве что мы признаем богословие

магии. Совершить преложение [3], и ответить на нее может только

сила Святого Духа. Так что у священника есть свое место, свое значение, но когда

дело доходит до существа, до самых главных свершений в Церкви, нет иного

Первосвященника, кроме Христа, нет никакой силы, кроме силы Святого Духа в Его

свободе и Его любви. Если бы в богословских школах нам чаще напоминали, где наше

место, это, вероятно, было бы очень полезно и для мирян, и для клириков. Это

ничуть не умаляет значения священника, но это отводит Богу подобающее Ему место

и делает возможным то, во что иначе невозможно поверить. Никакое человеческое

слово, никакое действие не может превратить земное в небесное. Никакая

человеческая сила или человеческие ухищрения не могут принудить Бога к действию,

которое есть своего рода Воплощение.

Я уже сказал, что во многих отношениях Церковь- очень странное общество.

Коротко говоря, я хотел бы подчеркнуть, что это, возможно, единственное

общество, в которое не рождаются. Членом его становишься, постольку поскольку

живешь его ценностями. Иначе твое присутствие в Церкви лишь видимое, призрачное,

мертвое, чуждое ей, даже если внешне ты исполняешь все ее обряды и действия.

Церкви нельзя принадлежать механически, в ней нельзя оставаться механически.

Это- динамичная ситуация, это общество одновременно человеческое и

Божественное, в котором человечество явлено человечеством Христа, и наше

человечество привито к тому, что должно стать нашим по призванию нашему. Это

общество, в сердцевине которого- Бог, «Эммануил»: Господь с нами. И в этом

смысле Церковь поистине, строго и трезво говоря, есть конец религии, как ее

понимает языческий мир, как системы обрядов, молитв, заклинаний, заговоров,

действий, которые могут свести Бога к нам, могут заставить или по крайней мере

убедить Бога приблизиться к нам. Ничего этого нам не требуется. Бог среди нас.

Нам нет нужды заставлять Его подойти, даже если бы это было в наших силах. Нет

обряда, способа, действия, которые могут что-либо прибавить или убавить. Христос

сказал: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф5:8).

, место пребывания Божия, но если Воплощение, дар

Святого Духа, вся совокупность тайны Церкви- конец религии в таком древнем

понимании, то это не конец поклонения и уж никак не конец благоговейного

служения. Поклонение рождается из нашего чувства Божия присутствия. Благоговение

определяет место, какое мы отводим Богу в своей жизни. Но, кроме того, оно

означает, что может существовать бесконечно сложное разнообразие не только

способов выражать наши взаимоотношения с Богом, но бесконечное разнообразие

способов, какими каждый из нас связан с Богом. Мне кажется, что сейчас не только

мир, но и Церковь, народ Божий устали от слов и действий: их гораздо больше, чем

требуется, чтобы трезво выразить реальные ситуации.

Я хотел бы сказать гораздо больше, чем сейчас могу, о том, в каких

направлениях, как мне представляется, можно думать о реформе, вернее, о создании

из недр церковного опыта не только личного, частного богопочитания, но и

литургического богопочитания. Скажу лишь о немногом.

Во-первых, если Бог уже в нашей среде, если мы составляем вместе с Ним

таинственное общество и непостижимо таинственное тело, тогда, по существу, что

касается Церкви, мы можем безмолвно пребывать в этом сознании, поклоняясь в

истине и в духе (Ин4:23). Во-вторых, Церковь состоит не только из тех, кто

способен на такое поклонение, и, конечно же, не только из людей, способных

воспринимать то, что несет молчание, и безмолвно понять то, что может сказать

молчание. Церковь могла бы развить по меньшей мере два, а то и три типа

богослужения. Одно для тех, кто чуток, способен участвовать в богослужении, где

главное- молчание, где действия и слова являются символами, уводящими от себя к

сердцевине молчания, в которой живет и действует Бог (попытки, которые в этом

направлении делались, я нахожу содержательными и обогащающими). И на другом краю

спектра- богослужения, которые не только являются способом быть и воспринимать

воздействие свыше, но также предназначены передать тем, для кого молчание

слишком глубоко, непонятно,- передать жестами и словами- то, что в молчании

содержится полнее, чем в каком бы то ни было слове или жесте.

Но в сердцевине любого богослужения должно быть осознание того, что все, что

происходит, есть Божественный акт, который не может быть выражен адекватно,-

это просто невозможно. Его не заключить в непрозрачную литургическую красоту, он

должен быть передан настолько прозрачно, трезво, хрустально-чисто, чтобы никакая

красота не могла замутить видение и чувство Присутствия. Разумеется, в подобной

беседе я не могу дать вам никакого описания этого. Но если мы, в наших общинах,

не дойдем до того, что Совершитель таинств- Бог, то никогда нигде не

встретимся. Если для нас Бог- Совершитель таинств, Дух Святой- действующая

сила, молчание- форма, в которой мы воспринимаем, в которой обнаруживаем,

переживаем Божественное присутствие и Божественные дары, если мы способны

воспринимать это в любой момент, мы сможем встретиться, потому что в самых своих