Церковь

Божеством, и наше человечество в ней и в Нем постепенно изменяется, постепенно

перерабатывается каким-то порой незримым, а порой и ощутимым образом.

Я хочу вам дать пример того, как это бывает ощутимо. Несколько лет тому назад

в наш лондонский храм зашел - не по своей воле, а просто для того, чтобы

встретить верующую православную знакомую женщину - неверующий человек. Он

надеялся прийти к концу службы, но милостью и провидением Божиим он пришел

раньше и стал сзади. Он стоял молча, ничего не ожидая, не молясь, потому что он

в Бога не верил, и вдруг (как он мне потом говорил) ощутил, что в этой церкви

какое-то непонятное, никогда не испытанное им присутствие, что в этой церкви

что-то есть, чего он никогда вне ее не встречал. Он приписал это влиянию пения,

красоты церковной, икон, молитвы всех собранных, - одним словом, приписал это

влиянию на его душу чисто земных и человеческих действий и состояний. Но это его

настолько озадачило, что он решил прийти и проверить, так ли это, или есть в

этом месте нечто, чего он никогда не встречал дотоле. Через некоторое время он

пришел до службы, когда никого не было, ничего не происходило; долго стоял,

наблюдал, следил за собой и пришел к заключению, что в храме нечто - или Некто -

присутствует, что это, вероятно, то, что люди называют Богом. Но и этого

оказалось для него недостаточно; как он мне сказал, «какое мне дело до того,

есть Бог или нет, если Он на меня никакого не может иметь влияния, если я Его

буду ощущать только как внешнее присутствие или внешнюю силу?». И он решил

ходить в церковь и наблюдать уже не за своим состоянием, а за людьми: что с ними

случается. Наблюдать не в смысле: как они себя ведут, как держат, как молятся,

что делают, а - происходит ли что-нибудь с ними.

И он наконец ко мне пришел и сказал: «Я три года к вам хожу, наблюдал людей и

пришел к заключению, что Бог, Который живет в этом храме, не только в нем живет,

но действует. Я не знаю, становятся ли люди, которые у вас здесь бывают, лучше,

но я вижу, что с ними что-то происходит, какое-то преобразование, преображение;

они силой Бога, Который здесь присутствует, меняются; и мне необходимо быть

измененным, и поэтому я к вам пришел: я хочу крещения, я хочу, чтобы и меня

менял Бог». Вот что человек - чужой, ничем с нами не связанный, не русский,

человек, который не мог быть увлеченным русскостью или чувством, что он вернулся

на какую-то свою родину, по-человечески ощутил. Вот как Дух Святой присутствует

и даже в нас, при нашей немощи, действует, и сияет, и доходит.

И надо еще прибавить, что во Христе и в Духе мы так соединены с Отцом, как

никто, нигде, никак не может быть соединен. Вы помните слова Спасителя: никто не

приходит ко Отцу как только Мною (Ин. 14, 6), никто не знает Сына, кроме Отца,

никто не знает Отца, кроме Сына и того, кому изволит Сын Его открыть (Мф. 11,

27) - потому что соотношение между Божественным Сыном и Отцом так непостижимо

для нас, Их единство, Их непостижимая разность таковы, что только приобщаясь

тому, что есть Христос, мы можем начать приближаться к пониманию того, Кто и что

Небесный наш Отец. И когда мы говорим об Отцовстве в этом отношении, мы не

говорим о том, что Бог добр, милостив, что Он источник нашего бытия и что

поэтому в каком-то нравственном отношении, бытийном отношении мы являемся как бы

Его сынами, дочерьми, детьми; нет, наше соотношение с Отцом во Христе и силой

Святого Духа - нечто совершенно непостижимое иначе как опытом, но невыразимое

словом. Это для нас непостижимо, но это наше призвание, и это самое содержание

Церкви, это самая ее жизнь. Разве после этого мы может не говорить о том, что

Церковь есть тайна, что Церковь свята всей святостью Триединого Бога, Который в

ней живет, всей зачаточной и постепенно нарастающей святостью святых и

грешников, которые Богом постепенно преображаются в новую тварь. Вот та Церковь,

о которой мы говорим верую, потому что, по слову Послания к евреям, (11, 1) вера

- это уверенность в вещах невидимых. Да, для внешнего глаза это невидимо;

внешний человек видит только человеческое общество: в некотором отношении

привлекательное, в некотором - отталкивающее. В каждом из нас и греховность, и

устремленность к добру борются; разве Павел, великий Павел не говорил о том, что

в нем два закона борются, закон жизни и закон смерти, закон духа и закон плоти

(Рим. 7, 15-25)? - так же и в нас. Но все это мы знаем, знаем опытом, нашей

соединенностью со Христом, действием Святого Духа, Который неизреченно нас учит

молиться и четко, страшно нас учит называть Бога - Отцом нашим (Гал. 4, 6),

потому что мы так едины, хотя бы зачаточно, со Христом Духом Святым. Вот во что

мы верим, вот что мы знаем, вот почему можно жить в Церкви и почему можно не

бояться смерти. Апостолы скрылись в Великую пятницу по страху перед смертью и

страданием, потому что тогда они знали единственно временную жизнь на земле; но

когда Христос воскрес, когда они стали живым телом Христовым (по слову одного из

наших православных богословов: расширением, распространением воплощенности

Христовой через века), тогда им стало не страшно умирать, потому что все, что

можно было у них отнять, это - временную, преходящую жизнь, а они знали в себе

жизнь вечную, которую никто, ничто отнять не может.

И этот опыт приобщенности Богу так ярко иногда выражается у отцов Церкви. Мне

вспоминается один из гимнов святого Симеона Нового Богослова. После причащения

он вернулся в свою келью, малую, ничтожную келью, где стояла деревянная скамья,

служившая ему и скамейкой, и кроватью. Был он уже стареющим человеком; и он

говорит: я с ужасом смотрю на эти старческие руки, на это стареющее, ветшающее

тело, потому что приобщением Святых Тайн это - тело Христа; смотрю с трепетом и

ужасом на эту ничтожную, малую келью - она больше небес, потому что содержит

присутствие Бога, Которого не могут охватить небеса... Вот та Церковь, в которую

мы верим, вот та Церковь, которую мы проповедуем, вот победа наша, победившая

мир (1 Ин. 5, 4).

Мне хочется сказать нечто и о другой стороне Церкви, о нас. Апостол Павел в

свое время говорил: из-за вас имя Божие хулится (Рим. 2, 24). Если бы мы были

теми христианами, которыми мы должны становиться и которыми некоторые святые с

такой славой были! Я сейчас думаю о Симеоне, о котором я говорил, думаю о

Максиме Исповеднике, о Сергии Радонежском, о Серафиме Саровском, которые сияли,

как свет во тьме. Но что же мы за общество? Мы - больное общество, мы больны

смертностью, мы больны грехом, мы больны колебанием между добром и злом; и

вместе с этим мы являемся чудодейственным обществом, благодаря которому, в его

немощи, в его, скажем даже, ничтожестве присутствует вся слава, о которой я

говорил. Мы сами порой гибнем и тонем, как Петр, когда он пошел по волнам и

вместо того, чтобы думать о Христе, подумал о возможной своей смерти в

разбушевавшихся волнах. И вместе с тем через это общество, через наше немощное

присутствие вся эта полнота делается доступной тому миру, в котором мы живем. И

это дивно...

Что же мы может сделать для того, чтобы это больное, немощное, греховное

общество все-таки вырастало в лице каждого из нас и в нашей совокупности в

Церковь, о которой мы говорим верую, - во

? Вы помните, как

апостол Павел горевал о своей собственной немощи и как он взмолился Богу о том,

чтобы отнята была она от него, и как Спаситель ему ответил: Довольно тебе

благодати Моей: сила Моя в немощи совершается (2 Кор. 12, 9). В какой, однако,

немощи? Было бы самообманом думать, что как бы я ни был ленив, труслив,

малодушен, как бы ни мало было во мне порыва, все равно Бог надо мной будет

действовать, и кончится все хорошо. Неправда, этого не бывает! Бог взыщет любого

грешника, Бог каждого из нас как бы держит над бездной; но вырасти в полную меру

нашего призвания мы можем только, став, по слову апостола, сотрудниками Божиими,

впрягшись вместе с Ним под одно иго...

О какой же немощи говорит Павел? Я попробую изъяснить вам то, что мне кажется

верным об этой немощи. Есть та греховная немощь, о которой я сейчас бегло

сказал; но есть другая немощь, немощь отдающаяся, немощь, которая дает силе

действовать в себе. Вы, наверное, помните, как когда вы были маленькие, ваша