Троицкие листки

Вот какую награду готовит диавол своему рабу, который верно и прилежно работает ему грехами блудными!

Господь повелел бесам войти в стадо свиное еще и для того, чтобы показать Свой суд праведный и неминуемую казнь, какая постигнет блудников. Для Него, Господа нашего, источника всякой чистоты и святости, от Пречистой и Пренепорочной Девы рожденного, мерзок всякий блудник, и Он вооружается на такового, как на Своего врага, потому что «мудрование плотское вражда есть на Бога» (Рим. 8; 7), то есть у кого весь ум занят только блудными мечтами, тот великий враг Богу, и Бог мстит ему как Своему врагу. Итак, видишь, как прогневляет Бога грех блудный! Но мне скажут: что за оскорбление Христу Богу, если человек оскверняет тело свое грехами блудными? Поистине — великое оскорбление! Тело всякого Христианина не принадлежит ему: оно Христово, как сказано: «вы есте тело Христово и уди отчасти» (1 Кор. 2; 27). И еще: «несте свои (вы не свои) куплены бо есте ценою» (6; 20), — ценой крови Христовой: не тленным серебром или златом искуплены вы, но «честною кровию яко Агнца непорочна и пречиста Христа». Итак, Христианин, глава, которой ты мечтаешь о плотских блудных делах, — не твоя, а Христова, и не подобает тебе Христовой главой мечтать о скверных нечистых делах! Ноги, коими ты идешь на беззаконие, не твои, а Христовы, и не подобает тебе Христовыми ногами идти на грешное дело! Руки, которыми ты скверно действуешь, не твои, а Христовы, и не подобает тебе Христовыми руками творить нечистые дела!

Все тело твое, которое ты оскверняешь блудным грехом, — не твое, а Христово, и не подобает тебе Христово тело осквернять плотскими скверными грехами: ведь ты — дом Христов, по слову Апостола: «храм Божий свят, иже есте вы» (1 Кор. 3; 17). А если бы кто захотел выгнать из дома хозяина: разве тем не сделал бы ему величайшей обиды? Конечно сделал бы, и хозяин, изгоняемый из своего дома, схватил бы меч и другое что, и стал бы защищаться. Так и Христос Господь, Которого мы изгоняем скверными плотскими грехами из Его собственного жилища, кровию Его купленного, оскорбляется, и приемлет меч, чтобы отомстить нам за сие оскорбление. Итак, братие, вот для чего Господь попустил бесам войти в свиней: Он восхотел показать Свой праведный гнев на грешников; Он отдаст грешников лютым бесам на вечные муки! Аминь.

407. Православный воин – Божий воин

Бог любит добродушный мир, — говорит святитель Московский Филарет, — и Бог же благословляет праведную войну. На земле всегда есть немирные люди, посему нельзя наслаждаться миром без помощи военной. Для охранения мира необходимо, чтобы победитель не дозволял заржаветь своему оружию". Не посему ли Господь —Бог мира и любви — нарицает «Себя Господом воинств? Oн — (благословенный Господь Бог наш) — научает руки (верных Своих) на ополчение и персты их на брань» (Пс. 14; 31). Он благословил оружие кроткого Авраама, который воевал за освобождение из плена своего племянника Лота; Он повелел народу Своему завоевать землю обетованную, Он помогал и кроткому Давиду на иноплеменников; верою в Него не только древние святые мужи, но и наши предки, наши цари, наши христолюбивые воины-братья побеждали целые царства, защищали святую веру, полагали свои души за Церковь Божию, за братии, за отечество... Так высоко звание воинское! — Так всегда и смотрел на него православный русский человек. Военная служба, по его убеждению, есть величайший подвиг любви к ближнему, прямое исполнение заповеди Христовой: «больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15; 13). И первый подвижник на поле брани, первейший воин и воевода христолюбивого воинства есть Благочестивейший Государь наш православный, Самодержец Всероссийский.

Значит, кто служит верой и правдой царю и Отечеству, кто свято хранит клятву, данную пред Богом при вступлении в звание воинское, тот не людям служит, а Богу Самому, исполняет Его святую заповедь; он готов всегда положить душу за братии своих, за Церковь святую, за царя — отца и Отечество и эта служба послужит ему самому во спасение его души. Вот почему бывали случаи, что иной, находясь в великой скорби, и желая привлечь на себя милость Божию, давал обещание идти в военную службу, подобно тому, как дают обещание идти в монастырь, или совершить другой какой-либо подвиг Богу угодный, и Бог видимо принимал от него этот обет, избавлял его от скорбей, и благословлял Своею милостию. Вот что рассказывает о себе один воистину христолюбивый воин, поступивший на службу по обещанию. "Я и в службу-то военную попал по особенной милости Божией; ради этой службы, я вот и свет Божий вижу, и радости семейные испытываю. Родитель мой—государственный крестьянин; из трех сыновей его я — самый старший. На 16-м году моей жизни, Господу угодно было испытать меня: я заболел глазами. Так как у отца моего не было детей старше меня, и во мне имел он уже порядочного помощника, то болезнь моя сильно печалила его. Несмотря на свою бедность, для излечения меня жертвовал он последней трудовой копейкой: я много лечился; но ни домашние, ни аптекарские лекарства не помогали.

Обращались мы с молитвой и к Господу, и к Матери Божией и святым угодникам: но и здесь милости не сподобились. С течением времени болезнь глаз моих все более и более усиливалась, и наконец я ослеп. Это последовало ровно через два года от начала моей болезни. Совершенно потеряв зрение, стал я ходить ощупью — и, от непривычки, спотыкался. Однажды отец мой дрожащим голосом спросил меня:" Андрюша, разве ты ничего не видишь?" Вместо ответа я заплакал, а он не удержался от рыданий. Про чувства матери и говорить нечего: мать скорбела больше всех. — Тяжело было мое положение! Раз в избе оставался я один, чрез несколько минут вошел и отец. Положив руку на мое плечо, он сел подле меня и... задумался. Я не выдержал. "Батюшка, — печально сказал я, — ты все горюешь обо мне? Зачем так? Слепота моя — не от меня и не от тебя. Богу так угодно. Припомни-ка, что священник-то говорил нам на святую Пасху, когда был у нас с образами. Не унывайте, сказал он, чтобы не дойти до ропота на Бога. Мы не знаем и не дано нам знать, почему Господь посылает то или другое несчастье. Конечно, лучше думать, что они посылаются по нашим грехам. Но почему знать? — Может быть и над вами повторится слово Господа Иисуса, какое произнес Он о семействе евангельского слепца: «ни сей согреши, ни родители его... но да явятся дела Божия на нем» (Ин. 9; 3). Господь у нас тот же.

Помнишь ли ты это, батюшка?" — "Так-то так, Андрюша, да как жить-то будем? Братья твои малы, мать от трудов и скорбей сгорбилась. Я, куда ни кинь, все один. Ты — больше не работник. Кажется, и не прокормимся". — "Как я не работник, батюшка? Всего, правда, делать не могу, а что-то нибудь, особенно при доме, авось сделаю; Господь, сказано, умудряет слепцов". — "Нет, Андрюша, какая уже твоя работа! А вот как бы что... Ходил бы ты к слепым и учился бы у них петь стихи. Все чем-нибудь тогда поможешь нам, да и сам не будешь голодать". Я понял тогда всю тяжесть моего положения и всю крайность бедности, снедающей отца моего. Вместо ответа я заплакал и склонился на стол, у края которого сидел. Батюшка как умел, стал утешать меня: "Андрюша, Андрюша, дитятко мое! Верно Богу так угодно, чтобы слепые кормились Его именем. И просят-то они во имя Божие и поют... все Божие". — "Правда-то правда, — в волнении заметил я, — но я никак не могу переломить себя, никак не могу принудить себя к нищенству. Лучше день и ночь буду работать, жернова ворочать, нагим ходить и голодом себя морить, но не пойду по окошкам, не стану таскаться по базарам и ярмаркам!" — После такого решительного отказа, родитель мой более не напоминал мне о нищенстве и слепцах. Разговор этот был в конце весны. Прошла весна, прошло лето. Настала осень, а слепота моя была все в одном положении.

Раз (это было в начале октября месяца), батюшка пришел с улицы и, ни с того, ни с сего, с воодушевлением, спросил меня: "А что, Андрюша, если бы Бог открыл тебе зрение, пошел ли бы ты охотой в солдаты? Служба бы твоя сочлась за братьев". — "Не только с охотой, но и с величайшею радостию, — сказал я. — Лучше же служить Государю и отечеству, чем с сумой ходить по окошкам и даром изъедать чужой труд, чужой хлеб. Если бы Господь открыл мне зрение, я ушел бы в этот же набор". — "О, если бы Господь умилосердился на твое обещание и я с радостью благословил бы тебя", — сказал отец. "И я бы", —добавила мать. Тем вечер и кончился. — Поутру встал я раненько, по обычаю умылся и, ни сколько не думая о вчерашнем разговоре, стал молиться. О радость! О ужас! В глазах моих отразился свет от лучины; я мог приметить даже то место ее, которое объято было пламенем, и горящий конец отличить от негорящего. — "Батюшка! Матушка! — закричал я. — Молитесь вместе со мной. На колена пред Господом! Милосердный, кажется, сжалился надо мной..." Отец и мать бросились на колена, упали ниц на землю, и все мы рыдали. В избе, в эти мгновения, только и слышны были одни молитвенные вопли души: "Господи, помилуй! Господи, помилуй!" — Через неделю я совершенно был здоров, а в начале ноября был уже рекрутом. Минуло 25 лет моей службы, и ни разу не болели у меня глаза.