Троицкие листки

Ужели не чувствуешь, как это злое существо насильственно влечет тебя к этим наслаждениям, хотя бы ты и не хотел их? Но поверь мне, друг мой, — если ты вовремя не остановишься, не вступишь в борьбу с этим злым навыком, то скоро наступит время, когда ты уже не сможешь с ним справиться. И плакать будешь, а все будешь грешить! Тайные пороки, которыми теперь наполняются кости твои, прирастут к сим самым костям и с ними лягут в землю (Иов. 20; 11). Никакая сила не в состоянии будет разорвать страшную связь между пороком и костями твоими. Зло, которое теперь сладко в устах твоих, как мед, превратится в желчь аспидов во чреве твоем, и твои нервы будут сосать в себя яд аспидов (Иов. 20; 12-16). Ты увидишь, и ты ни на одну минуту не будешь в состоянии не видеть, как беззакония твои ходят вслед за тобой, идут впереди тебя, издеваются над тобой днем, устрашают тебя ночью. Тогда, мой друг, небеса откроют нечестие твое, и земля восстанет на тебя (Иов. 20; 27).

Не питай в сердце своем злого помысла, будто я говорю тебе только для того, чтобы устрашить тебя мнимыми грядущими бедствиями. Для чего мне устрашать тебя тем, что бывает действительно, и что будет с тобою неизбежно, если ты не отстанешь от путей нечестия твоего? Горе тебе, сын распутный, легкомысленно старающийся превратить истину во лжу, горе тебе, если ты слышал слова мои и теперь не хочешь послушать их! Они увеличат осуждение твое и умножат муки твои, потому что ты знал их и не хотел послушать. Что остается мне, как не желать, да приидут на главу твою все предсказанные мною бедствия прежде смерти твоей, да постигнет тебя страшная участь сына блудного, чтоб ты имел время покаяться! Я знаю, как глубоко пал ты. Не слова, а только бедствия, только муки души и тела твоего могут спасти тебя от конечной погибели!

(Из "Воскресного чтения", 1840)

653. Почему мы не боимся Страшного Суда?

Вкушаю ли я пищу, употребляю ли питие или иное что-нибудь делаю, — всегда, кажется, гремит в ушах моих голос: "Вставайте, мертвые, и идите на Суд!" Так говорил один из учителей Церкви о самом себе, ибо до того его душа сроднилась с мыслью о Страшном Суде Божием. Что бы он ни делал, что бы он ни говорил, о чем бы ни думал, — эта мысль была с ним неразлучна.

Можем ли мы сказать о себе то же самое? Оглянемся на протекшую жизнь и скажем по совести: много ли найдется в ней таких дней, в которые мы хотя бы только по часу размышляли о том великом страшном дне, когда решится судьба наша на целую вечность? А если истина о Страшном Суде Божием так мало занимает нас, если мы не носим ее постоянно в душе нашей, то удивительно ли, что она так мало действует на нас? Удивительно ли, что она, несмотря на свою ужасную поразительность, не останавливает нас на пути погибельном и не заставляет жить так, чтобы нам не тягостно было услышать голос, который позовет нас на Суд Божий? Поминай, — говорил древний мудрец, — последняя твоя, и во веки не согрешиши. А разве мало мы имеем таких напоминаний? Вот, в душе нашей после греховного усыпления пробуждается совесть, зовет на суд с собой и грозно требует отчета в наших делах, — не ясно ли это напоминает нам о том великом Суде, на который позовет нас Бог?

Смотрите, природа нередко потрясается громами, бурями, землетрясениями. Не напоминает ли это нам о будущем великом превращении мира, о тех ужасах, которые будут предшествовать ужаснейшему из всех дней — дню Судному? Пусть же, христианин, память о Страшном Суде будет неразлучна с тобой, при каждом твоем деле, слове и мысли, — и ты не совершишь тех греховных действий, которые теперь творишь, и твои уста не изрекут тех праздных слов, которые теперь износят, и в твоем сердце не найдут места такие мысли, которых ты сам иногда стыдишься. Не каждый ли день Святая Церковь напоминает нам о Страшном Судище Христовом? Не каждый ли день и сами мы в своих молитвах вспоминаем о нем утром и вечером? Так отчего же сия святая истина о Страшном Суде Божием так слабо действует на нашу душу даже и тогда, когда, кажется, мы не забываем о ней? Оттого, братие, что она очень слабо запечатлена в душе нашей. Иначе откуда в нашей жизни такая несообразность с мыслью о Страшном Суде Божием? Вот, книга жизни нашей лежит пред лицем Бога Всесвятаго. В сию таинственную книгу записывается все, что мы делаем, что говорим, о чем думаем, — и раскроется эта великая книга пред лицем Бога, пред лицем всего мира, и будем мы судимы по этой книге навеки... О, думаем ли мы о ней? Помним ли?

Если бы думали и помнили, то не нарушали бы так часто Закон Божий, не носили бы в сердце коварства, зависти, ненависти, вражды к своим собратиям, не осуждали бы ближних, не имея на то никакого права! И можно ли после этого сказать, что мы помним Страшный Суд Божий и веруем, что все, совершаемое нами, известно Богу Всеведущему? Осмелится ли кто пред лицом царя земного произнести что-либо для него оскорбительное, когда знает, что царь его слышит? Нарушит ли кто волю царскую, если уверен, что царь тотчас узнает об этом? Но вот, Царь Небесный все знает, все слышит, что мы творим, говорим или о чем думаем, — и во всем этом мы должны дать строгий отчет Ему, — а мы о том и подумать не хотим... Это ли вера наша? Все наши мысли, слова и дела раскроются пред лицом всего неба и земли, а сколько совершаем мы таких дел, которых сами стыдимся, сколько произносим грешных слов, сколько питаем в душе мыслей, которых по чувству стыда мы ни за что не решились бы открыть другим! Можно ли после сего сказать, что в сердце нашем глубоко запечатлена мысль о том, что все, совершаемое нами тайно или явно здесь, откроется непременно там? Решились бы мы хотя на одно дело грешное, допустили бы в свое сердце хотя одну мысль постыдную, если бы твердо верили, что все это будет непременно известно всему миру?

На Страшном Суде Божием от нас потребуют отчета во всей нашей жизни. После сего испытания мы пойдем или в рай Божий, или на вечные муки ада. Но, Боже мой! Сколько между нами есть таких людей, которые до того погрузились в заботы о настоящей жизни, как будто им никогда не расставаться с ней! Можно ли сказать, что такие люди верят в будущий Страшный Суд Божий? Запечатлей же, христианин, в твоем уме и сердце истину сего Суда Страшного, и она, как невидимая рука Божия, будет удерживать тебя от греха, как Ангел-хранитель поведет тебя по пути добродетели. Впрочем, наш ветхий человек нередко рассуждает так: "Правда, что Бог некогда позовет нас на Суд, что после этого Суда грешники будут наказаны, но ведь Бог бесконечно милосерд, Он не захочет погубить Свое создание. Он столько любит человека, что и Сына Своего Единородного предал смерти для спасения нашего. Станет ли Он наказывать за грехи временной жизни муками целой вечности?" Так наша беспечная природа греховная успокаивает себя надеждой на милосердие Божие! Но как неверна и как неосновательна эта надежда наша, если она ведет ко греху! Да, Бог бесконечно милосерд, никакое создание не в силах вместить в себя той беспредельной любви, того бесконечного милосердия, какое Бог имеет к нам. Но Он же и правосуден. В какой мере милосерд, в какой же мере и правосуден.

Бесконечно Он милосерд, бесконечно и правосуден, кто дает перевес одному из сих совершенств, тот совсем извращает понятие о Боге, Существе совершеннейшем. По закону правды Божией, за всяким грехом должно следовать наказание; так оно и бывает еще здесь, тем более будет там. Потому-то Слово Божие и говорит, что «Бог судити иматъ вселенный в правду, судити имать в правоте» (Пс. 9; 9), что после Суда праведные пойдут в жизнь вечную, а грешные в муку вечную (Мф. 25; 34-36). Как же можно думать, что на Суде Божием нераскаянный грешник будет помилован, что там будет нас судить одно милосердие, а правосудие умолкнет? На что тогда и самый Суд? Указывают на заслуги Спасителя? Но Его заслуги будут ходатайствовать только за тех, которые принесли достойное покаяние; напротив, они еще более отяготят наказание тех, которые во зло употребили самую благодать Спасителя. Скажут, затем вечные муки за грехи временной жизни? Но посмотрите на законы человеческие, — как они судят о тяжести преступлений? Кто оскорбил равного себе, тот наказывается легче, чем тот, кто обидел начальника; а кто оскорбил царя, тот подвергается несравненно более строгому наказанию. Судите же сами, как тяжко согрешаем мы, когда своими грехами оскорбляем Бога, бесконечно великого! Бог бесконечно велик, потому каждый грех наш бесконечно тяжек; какое же должно быть и наказание за него, как не бесконечное?