Страница 57 из 115
Теперь папа печатает на машинке телеграммы, адресованные М. А. Пантелеевой. Например:
«Маша, принеси мне, пожалуйста, один лист белой бумаги».
Или:
«Маша, почеши мне нос».
Или:
«Маша, подергай себя, пожалуйста, за левое ухо».
Некоторые телеграммы читает бегло, другие — с трудом, но все-таки читает.
. . . . .
Утром прибежала будить меня с набитым ртом. Я выразил серьезное недовольство этим обстоятельством. Некоторое время спустя она рассказывает маме:
— Папа рассердился. Говорит: «Во-первых, почему ты с набитым ртом пришла?» Интересно, что он хотел «во-вторых» сказать?!
. . . . .
Ночью высаживал ее. Проснулась, заморгала глазками и хриплым голоском спрашивает:
— Как по-грузински «мамочка»? Дедико? Да?
31.10.61.
Плетем из цветной бумаги всякие коврики и салфетки. С моей помощью Машка сплела круглую штуку неизвестного назначения и выткала на ней шахматную клетку из красных и зеленых полосок. Принесла маме.
— Нравится?
— Это кто сделал?
— Я сделала… папа и я. А тебе нравится?
— Очень нравится.
— Хочешь, подарю тебе?
— Да, Маша. Подари, пожалуйста.
— Не надо клянчить. Если я найду нужным, подарю.
Это она опять наши слова повторяет.
. . . . .
Мама выписала ей немецкий детский журнал «Bummi».
— Мама, ты все-таки рада, что у тебя дочка?
— Рада, конечно, а что?
— Все-таки теперь мы этот журнал можем получать. Правда?
2.11.61.
Часа полтора гуляли в маленьком садике, где Машка качалась на качелях… впрочем, не на качелях, а в глупой качалке-люльке, в которой маленькие дети сидят, как старушки в старинном омнибусе. Качели эти и в самом деле покачиваются со средней скоростью хорошей деревенской зыбки. Кроме всего, Машка простудилась, замерзла, сидя без движений в этой колыбели. А у нее и без того был заложен нос. К вечеру совсем расклеилась.
. . . . .
Мама ушла в аптеку. Маша лежит, несмотря на насморк и прочее, веселенькая, рисует стол с красивой пестрой скатертью, на нем — «керамика» с цветами.
. . . . .
Вечером читала толстовские рассказы и пробовала рассказывать их «своими словами». Это — самое трудное. Импровизирует сколько угодно, а вот с пересказом чужого текста не выходит: мычит, спотыкается на каждом шагу.
. . . . .
Утром сегодня мама работала на кухне, вдруг слышит ликующий вопль:
— Мамочка! Мама!
Прибегает:
— Ну, что такое?
— Я сама прочла «Тетя Тротт и кошка»! Все стихотворение! Сама!..
. . . . .
Лежать скучно. Все просит:
— Папусенька, зайди, поиграй со мной.
Сейчас она на верху блаженства. Мама принесла маленький утюжок и гладит — на маленьком Машкином столике, у Машкиной постели — куклины платья и прочие шмутки. Я походатайствовал, чтобы и Маше дали трошки погладить.
. . . . .
На днях занимались с нею. Играли в школу. Я объявил перемену. Машка бегала, кричала, визжала. И за себя, и за воображаемых подруг:
— Ленка! Ленка! Машка, сюда! Наташка, не дерись! Девочки, девочки!..
И при этом носится, кружится, прыгает, отбивается от кого-то.
Такой представляется ей школа в ее мечтах.
После звонка (а звонок у нас настоящий — будильник) пришла в наш «класс» возбужденная, ничего не слышит, не понимает.
Я говорю:
— У тебя после беготни все из головы вылетает.
Искренне, от души радуется:
— Ха-ха! Все вылетает! Из головы! Глаза вылетают! Нос вылетает…
. . . . .
Да, пока это только игра! До шести лет. А там можно и к настоящим урокам, к принуждению прибегнуть. Впрочем, и тогда книга, ученье должны быть радостью.
Делаем вместе книгу «Девочка Лиза». Автор — Л. Пантелеев, художник — М. Пантелеева.
5 ЛЕТ 3 МЕСЯЦА
4.11.61.
Рисует. Рисунки неинтересные, краски тусклые. Неужели и верно — с возрастом тускнеет талант?
А ведь каких она еще недавно рисовала «грузинок» и «латышек»! Как это все хорошо было скомпоновано, сколько в рисунке было движения, солнца, экспрессии! Как лихо неслись, например, взявшись за руки, танцующие девушки…
. . . . .
Мама вернулась из Дома писателя.
— Мама, ты где была?
— В Союзе писателей.
— Зачем?
— Платила членские взносы за папу.
— Что это? Не понимаю.
Мама объяснила.
— Ка-ак?! За то, что папа ходит в Союз писателей, он еще деньги должен платить?
. . . . .
Перед сном. Лежит, потирает животик.
— Живот… невозможно немножечко побаливает.
5.11.61.
По-прежнему создаем книгу про девочку Лизу. Я пишу, Машка раскрашивает иллюстрации. И каждый день читает (с каждым разом свободнее) новый текст.
Вечером слушали «Лунную сонату». Машка положила голову мне на плечо и — наслаждалась. И музыкой, и всем, вместе взятым.
. . . . .
Последнее время часто слушает проигрыватель. Мама купила много детских пластинок: стихи Маршака, Чуковского, Михалкова, Заходера, целые музыкальные пьески по сказкам Андерсена («Дюймовочка», «Оловянный солдатик»), всякие детские песенки…
. . . . .
Среди прочих есть и такая песенка:
Вот пришел Первомай
В наш родной советский край,
Дружно в ногу ты шагай,
Красный флаг поднимай!
Машке эта песня нравится. Но поет она ее так:
Вот пришел дед Мамай,
Красноносый детский край
Нужно ногу рисовать,
Красный нос поднимать
Так она слышит.
. . . . .
А вот другая песенка. Колыбельная. Песенка довольно милая, но слова глупые. Девочка Оля не хочет спать, заводит волчок. А мама поет:
Я волчок поберегу,
Нашу Олю обниму,
Уложу в постельку,
Дам ей карамельку…
Вчера наша усталая и не совсем здоровая мамся баюкает вечером Машку и поет, импровизирует что-то на тот же мотив:
Уложу в кроватку,
Дам ей карамельку…
И слышит Машкин глухой голос из-под одеяла:
— Уж если поешь «в кроватку», то надо «дам ей мармеладку»!..
6.11.61.
С утра сегодня играет в школу. Играет — это значит — с куклами. Со мной не играет, со мной — настоящая школа.
А тут усадила всех своих кукол «за парты», положила перед каждой маленькую книжечку (из тех, что я делал когда-то для Машки) и учит их:
— Андрюша, читай!
И за Андрюшу — другим голосом:
— Ле-на.
— Правильно! Лева, читай ты!
— Ня-тя.
— Что за Нятя! Не Нятя, а На-та!
Звонит в колокольчик (вместо колокольчика — музыкальная Манька-встанька, подарок тети Клавы).
Мы с мамой пришли:
— Можно, Марья Алексеевна?
Поднимается, пожимает нам руки.
— Пожалуйста. Здравствуйте.
Объясняет:
— Сейчас у нас перемена.
— Ах, вот как?
Уходя, мы прощаемся. Я говорю:
— Я — директор.
— Да, ты директор.
— А я кто? — спрашивает мама.
— А вы — сторожиха.
Сторожиха для нее, может быть, выше директора.
7.11.61.
Вчера вечером ходили на Неву, на Кировский мост, любовались кораблями, разукрашенными лампочками и флажками. Считали их. Насчитали десять больших кораблей и три подводных лодки. Да еще пол-«Авроры». Другую половинку не видно, она за углом того дома, где учатся нахимовцы.
. . . . .
У нашей Машки даже праздник, даже предвкушение радостей, с ним связанных, может доставить огорчение и вызвать слезы.
Вчера вечером, раздевая Машку, мама говорила: вот, мол, завтра, если будет хорошая погода, пойдем гулять… Может быть, красненький флаг или шарик купим. Помнишь, как в прошлом году в этот день папа купил тебе шарики у цыганки?
Да, Маша помнит эти шарики. Как не помнить: еще на улице, по дороге к дому, эти цыганские шарики лопнули.
Уложив Машу, мама ушла на кухню. Думала — Машка спит. Моет посуду и вдруг сквозь шум воды слышит рев.
Бросает посуду, бежит в комнату.
— Что? что такое?
— Боюсь!!!
— Чего боишься?
— Бо-о-оюсь, что шар ло-о-опнет!..
Мама с трудом успокоила ее:
— Ну что ж, если лопнет, — может быть, папа еще купит.
Успокаиваясь, всхлипывая, говорит:
— Надо по… по… поближе к дому ку… ку… купить… чтобы не успел лопнуть.
. . . . .
Рассказывает, как мама и бабушка вспоминали летом покойного дядю Рачика:
— Бабушка плачет и мама… И мне тоже стало стыдно…
— Стыдно?
— Ну… я тоже чуть не заплакала. И из-за этого съела много варенья.
Дело-то было за столом, за вечерним чаем.
8.11.61.
Маша никогда не говорит нам с мамой неправду. Поэтому вчера меня очень расстроило и встревожило одно событие.
У Машки опять выскочили на ноге, выше колена, красные диатезные пятна. Значит, была нарушена диета, слопала что-нибудь неположенное.
Обедали они с мамой в молочной столовой на Большом проспекте.
Спрашиваю у Маши:
— Что вы ели?
— Сосиски.
— А горчицу ты случайно не ела?
— Ела.
— Кто же тебе дал?
— Мама.
— Мама?!!
Стучу в стенку, вызываю Элико.
— Не стучи… не надо… не зови, — мрачно говорит Машка. Понимаю, что сказала неправду.
Мама все-таки приходит. И приходит в негодование.
— Я? Тебе? Горчицу? Ты что выдумываешь?
Машка не смотрит на нее. Смотрит в землю.
— Нет, давала! Нет, давала!
И плачет при этом.