Страница 55 из 115
Вчера она пришла, привела Толю и попросила взять его с собой в парк Ленина, где меня ждали Элико и Машка.
Я взял.
По дороге Толя очень много говорил о своем отце.
— У меня папа во время войны на танке работал. У меня папа живой. Он только на Север сейчас уехал. На три года уехал. Он, наверно, на Новый год приедет.
В саду Машка и Толя очень весело играли.
А дома ждала нас большая неприятность: Толина мама встретила нас вдрызг пьяная.
Кричала, что не желает, чтобы над ней «грузинка верх брала», и еще много плохого, обидного и несправедливого сказала.
Элико успокаивала ее, стыдила:
— Как вам не стыдно?! Валя! При сыне! Вы бы хоть его пожалели. Он к нашему дому привык, полюбил Машеньку…
— Ничего не привык, ничего не полюбил. Это я ему велела…
И все это — при Машке, при Толе…
Я ушел к себе. Приходит Машка. Глаза налились слезами.
— Папочка! Что делать? Толя очень сильно плачет. Мне жалко его. Я сама даже хотела заплакать, только терпела.
Расспрашивает:
— Что сделала тетя Валя?
Пришлось «своими словами» объяснить.
Губы дрожат.
— Давай простим ее!
И маме говорила:
— Ведь вы же меня прощаете, простите и тетю Валю.
Но сама тетя Валя и слушать не хочет о примирении. Все, что скопилось в ней, накипело, все горести, все беды — все отливается на бедной Элико, все валится на ее голову.
. . . . .
Толика мы оставили ночевать, хотя тетя Валя ни за что не хотела, тащила его, на ночь глядя, к сестре. Ушла она в двенадцатом часу. А глубокой ночью вернулась совсем уж окосевшая. Спала у нас. Утром позавтракала и ушла, наговорив предварительно кучу всяких гадостей.
Утром сегодня Маша, по словам Элико, была трогательно внимательна к Толе:
— Толенька, тебе не холодно? Толенька, не простудись. Толенька, ты поел уже?
Валя увела его. Но с полдороги вернулась и попросила:
— Можно, я вечером приведу его к вам?
9.10.61.
Но привела Толика не Валя. Привел его милиционер.
Утро сегодня было солнечное, теплое. Элико предложила поехать к Ляле в Пушкин, но я рассчитал, что не успеем. Поехали на Каменный остров…
Домой вернулись в восьмом часу.
А часов в десять милиционер привел Толю. Оказывается, Валя напилась «с каким-то дядькой» в парке Победы и ее забрали в милицию. Толя был с нею, его тоже забрали. На вопрос, где он живет, парень постеснялся сказать «в интернате», сказал: «у писателя Пантелеева».
От милиционера мы узнали, что Валю будут судить, что она лишь недавно вернулась из заключения (сидела тоже за пьянку) и не имеет права жить в Ленинграде. И что у нее уже давно отобрали материнские права.
Толю накормили, и он сразу же сел играть с Машей. Но руки у него дрожали; я чувствовал, что ему не до игры, что играет он только из вежливости и чтобы занять себя чем-нибудь.
Утром сегодня милиционер привел тетю Валю. Она взяла свои вещи — сумочку, паспорт, папиросы… На наши вопросы почти не отвечала, говорила грубо.
Для Машки это все — живая и довольно страшная иллюстрация к истории мальчика Петьки Валета.
Вчера вечером, когда мама ездила с Толей к Валиной сестре, Машка легла спать, но долго не могла уснуть. Вдруг я услышал громкий плач. Прибегаю:
— Что с тобой? Машутка!
— Ничего, ничего… Папочка, миленький, посиди со мной.
— Надо спать, Маша!
— Посиди немножечко! Очень тебя прошу! Спой мне.
— Ну вот. Зачем еще? Я не умею.
— Умеешь. Ты же всегда… ты же иногда поешь, когда я днем сплю.
Стал похаживать по комнате и напевать:
В няньки я тебе взяла
Месяц, солнце и орла
Через минуту Машка уже храпела.
О Толе не было сказано ни слова, но я не сомневаюсь, что плакала она из жалости и из страха за него…
Сегодня утром вскочила — и босиком в столовую. Думала, что там лежит Толя. А Толи нет. Рано утром приехала его тетка, повела Толю в интернат. Она одна «правомочна» это сделать, так как ей передана опека над мальчиком.
10.10.61.
Утром звонила женщина-следователь. Вызывает Элико на два часа сегодня к себе.
Мама повесила трубку, видит — у Машки испуганное, бледное, совершенно несчастное лицо.
— Тебе что, звонили насчет тети Вали?
— Да. Меня вызывают.
— Куда? В милицию?
— Да. К следователю.
— Будут спрашивать, пила ли она? Да?
— Наверно, да.
Нахмурилась, смотрит в пол.
— А ты, знаешь… Ты скажи — не пила.
— Как же можно, Маша, неправду говорить?
Не знаю, подумала ли Машка: «Иногда можно… когда кого-нибудь спасаешь» — но что почувствовала она это и поняла, в этом я уверен.
— Тогда ты молчи и не отвечай… Ничего не говори.
— Ну, это, пожалуй, тоже нехорошо. Как же можно не отвечать?
Опять долго смотрит в угол, в пол. И вдруг радостно:
— Придумала! Ты знаешь что скажи? Скажи, что она лимонад пила!
. . . . .
Вчера утром и вечером занимались по двадцать минут азбукой и арифметикой.
11.10.61.
Опять Машка не могла дождаться, когда проснется отец. Занимаюсь с ней теперь рано утром, до работы.
Играли в школу, Машка была одной из учениц, остальные были воображаемые. Среди них: Надя Симпатулина, Володя Иванов, Гога Гогоберидзе…
Маша, когда разыграется, видит этих своих однокашников-невидимок. Краснеет, когда не может ответить, а те отвечают (я их громко, во всеуслышание хвалю).
12.10.61.
Вечером вчера читал ей «Рассказ штопальной иглы» Андерсена и два перевода Маршака — «Балладу о королевском бутерброде» и «Кота-скорняка».
Слушает с интересом, полуоткрыв рот, но далеко не все понимает.
. . . . .
Утром спрашивает у мамы:
— Ты вчера сразу легла, когда я уснула?
— Нет, — говорит мама.
— А что ты делала?
— Мы с папой подумали, оделись и пошли в цирк.
— Ка-ак?! У вас же билетов не было!
— А я еще утром купила.
Подумала и говорит:
— Во-первых, ты хитричка. А во-вторых, ты глупышка. Я же понимаю, меня не обманешь… Вы меня одну не оставите!..
14.10.61.
Начал заниматься с Машкой немецким. Собственно, начал уже давно. А теперь стали заниматься регулярно. Слов сто — сто пятьдесят она знает. Но говорить, конечно, не говорит. А сегодня ночью, часа в три, я прихожу к ней. Вижу — сидит, проснулась и бормочет:
— WeiBe Pilz.
— Что? — удивился я.
А она еще больше удивляется и говорит:
— Ты разве не говорил мне: «Маша, скажи драгоценное слово»?
Сны у нее причудливые, прихотливые…
. . . . .
Сочиняет книгу. Называется книга «Наташа в Африке. Том второй».
Мама сердится:
— Маша, ты опять пишешь! Папа же тебе не позволяет писать…
— Почему?
— Потому, что ты пишешь с ошибками. И так всю жизнь будешь писать. Лучше напиши не книгу, а два или три слова, но без ошибок.
Машка продолжает писать.
— Ты слышишь, что я тебе сказала?!
— Ну, скажи мне, пожалуйста, — спокойно говорит Машка, — где это видано, чтобы на писательницу кричали?! А ты что — писательница? Почему ты меня учишь? Ты разве писательница? Да? Покажи мне твои книги!..
. . . . .
Стремление найти и ввести в язык недостающий ему глагол.
Говорит про своих «дочек»:
— Они у меня по утрам гимнастничают.
В немецком языке такой глагол есть: turnen.
15.10.61.
Вчера была суббота. Мама и Маша ходили на улицу Мира навещать Толю Рыбакова. И этот эпизод — посещение интерната, слезы детей, к которым никто не пришел, и вид Толика, у которого мама сидит в тюрьме, — все это, конечно, больно ранило Машку.
Вечером долго не могла уснуть.
Несколько раз заходил к ней.
— Ты что, Маша?
— Поцелуй меня, папочка. Не могу уснуть. Очень хочу спать и не могу.
Крепко меня обняла.
. . . . .
А утром разбудила меня опять веселая, возбужденная. Кинулась целовать.
— Ах, какой день сегодня! Я позавтракала, гимнастику сделала. Сейчас пойдем гулять, потом цветы будем делать… Вообще много хорошего сегодня будет!..
Сейчас ушла с мамой. И сообщила мне — куда:
— За польскими яблоками!
17.10.61.
После работы гулял с Машей. На улице Мира она показала мне дом, где учится и живет Толя Рыбаков.
Минут пять спустя зашли в магазин. Там продаются красивые, нарядные бутылки с каким-то венгерским вином.
— Давай, — говорю, — купим мамочке к обеду вина?
— Вина? Это что — вино?!
— Да. Вино.
На лице — ужас.
— Нет, нет, что ты, папочка! Не надо!!
Вспомнила, конечно, тетю Валю.
. . . . .
Принесла на кухню, показывает нам с мамой только что нарисованную картинку. Елка. Новогодняя. И три девочки.
— Почему они черные? Они негритянки?
— Да, негритянки.
— А это кто такой?
— Это — Дед Мороз.
— А почему же у него бороды нет?
— Он еще маленький.
— Значит, это не Дед Мороз, а Внук Мороз?
Смеется:
— Маленький Мороз. Морозик!
19.10.61.
Сидит на тахте, рвет какие-то бумажки, обертывает этими кусочками маленькую куклу-голыша Люсю. И как-то пыхтит при этом.
Спрашиваю:
— Это что?
— Кукольная Африка.
Что-то уж очень замысловато. Как название какой-то дамской пьесы для детей-дошкольников.