Страница 19 из 115
После ужина играли. Ехали поездом, а потом самолетом в Москву… Папа, как выяснилось, вскочил не на тот поезд…
Впрочем, не папа, а Алеша.
Папа — это совсем другая личность. Это нечто жалкое, комичное, чудаковатое и даже загадочное. Образ его постепенно выкристаллизовывается. Сидим, играем, читаем, обедаем, просто беседуем… И вдруг Машка взглянет в окно и:
— Папа идет!
— Откуда он?
— Пришел он. Вот — уже пришел! На полу сидит.
Папа — маленький, его берут на руки, пересаживают с места на место. Исчезает он столь же молниеносно, как и появляется.
— Уже ушел!
И через полминуты:
— Опять идет!
Подбегает к окну, прижимается лобиком к стеклу, кричит:
— Папа! Ты куда? (Повернувшись.) Галявит: уеду!
И папа опять надолго пропадает.
В самолете, когда мы летим в Москву, он тоже появляется неожиданно как некий бессловесный джинн, вылезший из бутылки. Сидит на полу в уголке, есть не просит, никому не мешает. В общем, личность безобидная. Неприятно только, что зовут его папа.
. . . . .
Утром, когда я завтракал, Машка нарядилась — повязалась маминым шелковым шарфиком. Подошла ко мне.
— Завяжи!
— Как надо сказать?
— Пожалуйста, завяжи.
Повязал ее, как матрешку. Спрашивает:
— У тебя тоже в Ленинграде пальток есть?
— Что-о? Пальток?
Смеется.
— Паль-ток!
— Пальто?
— Нет, вот это.
Тычет себя в темечко.
Я говорю:
— Голова?
— Вот это!
— Ах, волосы?!
— Вот это!!!
— Ах, бантик?
— Паль-то-о-о-ок!..
Подошла к зеркалу, увидела себя в платке, говорит:
— Это тетя Неля.
Потом говорит:
— И тетя Минзамал.
Еще подумала:
— И тетя Ляля. И тетя Нина…
Вспомнила всех, кто носит платки и косынки.
. . . . .
Из Ленинграда я привез на днях книгу «Annabella und Ladislaus». Эта книга была одной из самых любимых у Машки, если не самой любимой. В городе, когда я вернулся из Комарова и с Машкиной помощью устанавливал книги на новых полках, эту книгу мы найти не могли. И вот теперь я нашел и привез ее. Обещаю Машке показать что-то очень интересное. Она ждет с трепетом. На другой день показываю и вижу, что Машка просто не знает этой книги. Смотрит как на что-то новое. Нет, не совсем так. Когда я, ткнув пальцем в румянощекую рожицу куклы Аннабеллы, спрашиваю:
— Кто это?
Она отвечает:
— Ладислаус.
Но в книге все узнаётся заново. Ни разу не было:
— Помню!
Или:
— Помнишь?
Не видела она книги месяцев семь-восемь. А ведь как любила! И сколько десятков раз листала — и со мной, и с мамой — эту пеструю книжицу.
Загадка! Впрочем, ведь и бабушку она тоже, вероятно, не сразу узнает. А разлучились они с бабушкой и с Аннабеллой на равный, пожалуй, срок.
Если меня не обманывают мои наблюдения, зрительная память у ребенка (у Машки, во всяком случае) несколько отстает от слуховой. Слова «Аннабелла», «Ладислаус», «сторож», «Дед Мороз», «фонарь», «кукольный дом», «санки» и прочие она запомнила, а изображения этих людей и предметов — хуже. (Так же, как помнит имена бабушки, Павлика, тети Гетты и так далее, говорит о них и внушает собеседнику впечатление, что она их знает и помнит, а на самом деле только слова помнит. Впрочем, все это, конечно, не абсолютно. Где-то в памяти что-то смутное хранится.)
. . . . .
Вчера я получил письмо от какой-то читательницы из Баку.
И в присутствии Маши сказал Элико:
— Получил письмо от твоей землячки.
— Какая моя землячка?
— Нет, Машина землячка, — вмешалась Маша-мама.
— А я и говорю — Машина.
— Нет, мамина! — запуталась Машка.
. . . . .
Все эти дни прихварывала, сидела на диете.
Сегодня с диеты снимаем. Утром, ласкаясь к матери, она спросила:
— Мамочка, ты мне дашь, что обещала?
— Что я тебе обещала?
— Ты дашь?
— Ну, дам. А что я тебе обещала?
— Маленький кусочек хлеба.
Изголодалась бедняга.
. . . . .
Нашла в песке гривенник и все утро носится, шумит вокруг этого клада. Строит планы, что она купит на эти сокровища:
— Тебе конфет, маме конфет, Маше конфет, тете Минзамал конфет…
14.09.59.
Спрашиваю:
— Ты сегодня гимнастикой занималась?
— Да, — говорит, — занималась.
И вдруг узнаю — не занималась. Огорчился, а потом понял, что так соврать для нее ничего не стоит, поскольку вся жизнь для нее — игра, то есть то же вранье.
Отучать ее сейчас от такой лжи трудно. Да и нужно ли? Добро бы не приучить к настоящей, сознательной, корыстной лжи!
. . . . .
После обеда была у меня. Я лежал с газетой, а она взгромоздилась в кресло у письменного стола и заявила:
— Я ляботаю.
Сидит, «пишет». Я уже не папа, а сын ее — Алеша. Я говорю:
— Мама, не закрывай дверь!
(Это я пародирую Машины вечерние возгласы, обращенные к маме или к тому, кто находится в это время в столовой.)
— Спи, Алеша!! — говорит она очень строго.
Я начинаю хныкать:
— Открой дверь!..
— Нет! Не открою. Я ее вот так!
Захлопнула воображаемую дверь, да еще: трык!
Я говорю:
— На ключ?!!
— Да, на ключ. Я ляботаю. Чернилами пишу. Не мешай мне. Скоро книгу тебе буду читать…
Внезапно взглядывает в окно.
— Папа! Папа тоже хочет ляботать.
Я говорю:
— Ну, пусти его.
(Между прочим, в такой игре-импровизации сюжет развивается как в сновидении: в нем если и есть логика, то своя, немного сумасшедшая.)
Машка вдруг замечает в углу на полу две портативные пишущие машинки.
— Это чейные чемоданы?
— Какие чемоданы? Где?
— Папин и твой?
Я говорю:
— Ну, написала рассказ? Читай, пожалуйста.
Она берет воображаемую рукопись, держит ее на двух ладошках, очень близко от своего носика, и — «читает». Бормочет что-то. Внезапно опускает рукопись, строго взглядывает на меня.
— Алеша, кто тебя трогает сзади? Тебя папа трогает сзади. У папы грязные ногти.
Потом говорит:
— Алешенька, посади меня, как ты сидел.
Каким-то чудом, как бывает тоже только в сновидениях, я понимаю, о чем она говорит: просит посадить ее так, как сидел я, когда читал недавно ей и маме свой рассказ… А сидел я в кресле, лицом к кровати.
Сажаю автора лицом к читателю. Автор начинает читать:
— Одна деичка… ее звали Пусинька… один раз пошла в лесок…
Дальше начинается невнятное бормотанье, и у слушателя возникает грустное предположение: не таким ли невнятным бульканьем звучит и для Маши мое авторское чтение?!
Через две минуты заявляет:
— Я второй рассказ буду читать.
И вдруг бежит к окну и радостно вскрикивает:
— Папочка!!!
Я говорю:
— Давай его сюда!
Она подает мне — не очень бережно — маленького папу, я кладу его на кровать рядом с собой.
Она кричит:
— Еще папа!!!
Я беру второго папу.
— Еще!
— Третий папа. Четвертый папа…
Машка увлеклась. Папы летят как дрова или арбузы. Я не успеваю считать:
— Двадцатый папа… двадцать первый папа… двадцать второй папа…
Она кричит:
— А у меня еще сколько папочек!..
. . . . .
В десятом часу мама пошла провожать тетю Лялю. Машка еще не спала. Меня попросили покараулить ее. Я взял книгу, бумагу, вечное перо и сел в столовой за обеденный стол. Она попыталась было устроить небольшой цирк: вылезла из-под одеяла, встала, подошла к изножью, пыталась заглянуть в столовую и заговорить со мной. Я решительным образом заявил, что если она тотчас не ляжет, я закрою дверь и уйду.
Легла, только попросила:
— Покрой меня.
Я укрыл ее одеялом, поцеловал, вернулся в столовую и — жду. Знаю, что не выдержит, заговорит. Но — о чем?
— Алеша!
Я молчу.
— Алешенька!
— Ну, что?
— Ты помнишь, мы на улице потеряли листик?
— Какой листик?
— Листик на улице потеряли! Помнишь?
Я не помню, но огорчать ее не хочу. Говорю:
— Ну, помню. Ну и что?
— Мы потом пойдем и найдем этот листик?
— Хорошо, мамочка. Пойдем и найдем.
15.9.59.
Я сказал Маше, что видел индюшку, и она, захлебываясь, не договаривая, сообщила маме:
— Папа… папа… ин-дюш-ка…
А мама сострила:
— Папа — индюшка?
— Да нет! (Даже рукой взмахнула.) Папа видел индюшку!..
Неуместный смех, юмор не вовремя раздражают, вызывают досаду. Это не один раз я замечал.
. . . . .
А сама острит на каждом шагу, где только можно.
Обувается. Я пытаюсь объяснить ей, что такое правая и что такое левая сторона. Говорю:
— Какой рукой ты кушаешь — это правая.
Беспечно, почти не думая:
— Я ногой ем.
А может быть, и логика есть в этом ответе. Ведь речь шла о правой ноге, на которую надо было правильно надеть сандалик. Так при чем же тут правая рука?
. . . . .
Поздно вечером, кончив работу, предложил Машке пойти в магазин и купить арбуз.
— Настоящий?
— Да. Настоящий.
Ликование было резко пресечено мамой.
— Что? Куда?? Что вы задумали?! Фантазеры! В девятом часу!
Я, конечно, согласился:
— Да, Маша, поздно. Магазин закрыт. Завтра сходим.