Страница 15 из 115
…У шалаша было шумно и многолюдно. Показали Машке шалаш (настоящий шалаш, а не каменный, не памятник), объяснили, что в этом домике дядя Ленин жил. Ничего не поняла:
— Где? Кто? Папа, где? Покажи! Где Ленин?
Ведь и шалаш-то для нее — новое, необычное, странное. Похоже на будочку, где собачки живут, и вдруг — дядя Ленин!
Домой ехали автобусом.
. . . . .
Неподалеку от нашей дачи, у автоматического шлагбаума, есть домик, постоянно привлекающий Машкино внимание. В этом домике, кроме людей, живут: два котенка, две маленькие козочки и два довольно больших розовых поросенка. Но почти всегда, когда мы проходим мимо, ни козочек, ни поросят в саду не видно. Чаще всего в поле нашего зрения попадают котята, но это хоть и милый народ, а все-таки не такой уже редкостный.
А вчера Маша едет на моем велосипеде и вдруг:
— Мама, мама, вон поросятки! Папа, гляди, поросятки!
— Да… поросятки.
Но там, за забором, не поросятки, а всего один поросенок. Маша это замечает и спрашивает:
— А где другой поросяток?
(Это как «десятки» — «десяток».)
Поправили, сказали: «Не поросяток, а поросенок», и этого было достаточно…
. . . . .
Как уже сообщалось, отец подарил Маше трехколесный велосипед. Велосипед этот был великоват Маше — ноги не дотягивали до педалей. Но все-таки она кое-как ездила на нем. И была надежда, что ножки у нее подрастут и она будет ездить как следует.
Но…
Представьте себе, да, и в Машкиной жизни уже возникают эти «но».
Вчера папа решил дать Машке урок настоящей велосипедной езды. Взял велосипед под мышку, а Машу — за руку и потащил их на Вторую Поперечную улицу, где, по его представлениям, кататься на велосипеде гораздо удобнее, потому что там не песок, а асфальт.
Удобно или неудобно — не знаю, выяснить не удалось.
Села Маша на велосипед, пробует работать педалями, пыхтит, охает, кое-как передвигается. И вдруг навстречу нам едет довольно большой, четырехлетний, а может быть и пятилетний, мальчик на очень маленьком трехколесном велосипедике. Сидеть ему на этом велосипеде очень неловко, сидит раскорякой, но все-таки едет быстро, ножки на педалях так и мелькают. А рядом идут родители этого счастливца — папа-грузин и блондинка-мама.
Машин папа посмотрел на мальчика и говорит:
— Маловата машина.
— Да, — говорят, — а вашей великовата.
И пошли дальше. А папа им вслед:
— Давайте меняться?
Люди не поверили. Остановились:
— Вы что — серьезно?
— Почему же не серьезно? Серьезно!..
Таким образом в самом центре поселка Разлив, среди бела дня, на оживленной Второй Поперечной улице, на виду у многочисленных прохожих, произошел этот добровольный обмен-грабеж.
Не веря своему счастью, мальчик вскочил на новенькую голубую машину и заработал педалями. Родители его, поминутно оглядываясь, тоже прибавили шагу. А мы с Машей остались стоять и с волнением смотрели на облезлую, грязную, обшарпанную и перевязанную в нескольких местах электропроводом машину, счастливыми обладателями которой мы так неожиданно оказались.
Машка пробовала плакать, я прикрикнул на нее:
— Глупая! Это же вон какая удобная, маленькая машина!
— Не хочу маленькую! Хочу другую!
Шли домой в предчувствии грозы. Как и следовало ожидать, гроза разразилась. Маше не очень досталось, она еще маленькая, зато папу корили и пилили на все корки. И он чувствовал себя Иванушкой-дурачком, который променял корову на дудочку. Самое обидное, что Маша и на этом, удобном велосипеде не может ездить.
. . . . .
Уже вторую неделю Машка не расстается с корзиночкой, где у нее всегда имеется изрядный запасец всяких «Тузиков», «Петродворцов» и «Золотых ключиков». С этой корзинкой она тащится и на рынок, и на вокзал провожать кого-нибудь, и на пляж. И не было случая, чтобы она съела конфету без разрешения и в неурочное время.
Это мы хорошо, неплохо придумали. Это лучше, чем конфеты под замком. И еще: доверие делает чудеса.
. . . . .
Недавно она поменяла всех нас ролями. Я стал Алешей, она — мамой…
Третьего дня, обнимая меня и целуя, сказала:
— Алешенька… любименький!
И сказала это как-то особенно нежно. Когда я выступаю в роли отца, она меня так не ласкает. А тут — честное слово — мне самому начинает казаться, что я — маленький!
. . . . .
Разбирали и собирали тети Лялин складной дом. Машка сама не умеет, но с удовольствием суетится и помогает.
Вообще помогать очень любит. Любит делать что-нибудь основательное, систематическое, если, конечно, это по силам ей. Например, чистит ягоды, наматывает на клубок нитки.
Впрочем, это, кажется, все дети любят.
. . . . .
Последнее время пристрастилась к «математике», оперирует цифрами и числами.
На вопрос: «Сколько времени?» — отвечает неизменно:
— Четверть восьмого.
Спросишь: «Сколько стоит?» — говорит:
— Три.
Или:
— Восемь.
А последние два дня чаще говорит почему-то:
— Одиннадцать.
9.8.59.
Вчера под вечер ходили вдвоем с Машей к сараю Ленина и дальше…
Видели белых уток, которые спали, уложив на своих белоснежных спинках головы — клювиками к хвосту.
Обратно шли по Первой Поперечной — через дюны. Навстречу дул ветер, в лицо нам мело песком, шли мы согнувшись в три погибели (у отца под мышкой Машин велосипед). И Машка вдруг сказала:
— Идем, как котята.
Это из «Кошкина дома» — племяннички-котята под дождем так идут.
. . . . .
Дома Маша каталась немножко на велосипеде. Он у нас стал не такой паршивенький, стал более или менее красивенький: мама вымыла его, вычистила — не узнать.
. . . . .
Играли с Машей в такси. Я — шофер.
— Куда ехать? — спрашиваю. — Какая улица?
— Какая улица? Правая.
. . . . .
Я по-прежнему Алешенька. Оказывается, у меня есть сестричка Машенька. Это — бывшая мама.
Сегодня утром Машка спрашивает у мамы:
— Машенька, ты не знаешь, где мой сын Алеша?
. . . . .
И вот уже полное перевоплощение. Утром же сегодня, увидев, что мать подкрашивает губы:
— Маша, ты — маленькая и губы, пожалуйста, не мажь!
. . . . .
Дома у нас новость. Не совсем уже свежая. Забыл записать. Еще третьего дня тетя Ляля принесла Маше крохотную живую рыбку. Что это за рыбка, какого она рода-племени, папа, к сожалению, не знает.
Минут пять рыбка Машу забавляла, а потом всякий интерес начисто иссяк. Да и что там смотреть — плавает и плавает, вертится и вертится, как спица в колесе. Но у папы прибавилось забот. Он дважды в день меняет в банке воду и — будучи человеком необразованным, не имея понятия, что такое рыба и какими запросами она живет, — тем не менее кормит эту рыбку, полагаясь на интуицию и собственный вкус: дает своей воспитаннице белый хлеб, сахар, минную и гречневую крупу. Кажется, ест, вы знаете! А двух мух, которых папа подкинул рыбешке, она пальцем не тронула. И мухи были извлечены из воды.
Между прочим, услышав из разговора взрослых, что рыбы питаются мухами, Машка во время прогулки стала приставать ко мне:
— Папа, пойдем в магазин. Купим для рыбки мук!
. . . . .
Вечером вчера каталась (и уже неплохо) на велосипеде, играла, подметала в папиной комнате пол.
А утром сегодня поссорились.
Когда я вышел из своей комнаты, Машка уже сидела за столом, завтракала. Рядом стояли мама и тетя Минзамал. Папа сказал всем:
— Здравствуйте!
Взрослые ответили, а Маша — как это довольно часто с ней бывает — стала глупо и растерянно улыбаться, качать ногой, крутить глазами.
Я сел и стал завтракать. Я знал, что настроение испорчено не только у меня, но и у Машки.
Позже слышал, как она ходила в сенях у дверей моей комнаты. Слышал, как громко вздыхала. Наконец решилась:
— Можна?
— Кто там?
— Папа, прости!
— Что?!
— Папа, прости!
— Ах, вот как? Думаешь, это каждый день так будет? Сначала набезобразничаешь, а потом «прости»?!
И вдруг нагнулся, подставил губы:
— Ну, здравствуй!
Она (шепотом). Здравствуй.
И помчалась к матери. Слышу радостный, почти ликующий вопль:
— Я сказала!.. Я сказала папе «пьёсти». Мама, я сказала папе «пьёсти»!..
Это я слышал. Но не слышал, как она сказала матери на ухо:
— Папочка меня полуцевал (то есть поцеловал).
. . . . .
— Машенька, поспи еще! Нельзя так. Ты же спала всего пять минут.
— Нет. Я три года спала.
. . . . .
Утром папа обнаружил, что рыбка, которая три дня жила у нас на веранде в полулитровой консервной банке, уснула. Вчера вечером я забыл переменить воду.
Потихоньку от Маши выбросил рыбку, убрал банку. Но Маша, как и следовало ожидать, о рыбке не вспомнила.
12.8.59.
Вечером была у меня. Я читал газету. В газете — карикатура на Аденауэра: длиннющий нос, оскаленная пасть, с носа свисают ледяные сосульки.
— Это кто?
— Это дядя. Его зовут Аденауэр.
— А это что? Рыбки?
В руках у дяди, увы, не рыбки, а черные атомные бомбы. И на животе у дяди написано: «Холодная война».