Страница 105 из 115
А ведь не воевал, не был в Ленинграде. Все три года проживает в Ташкенте.
. . . . .
Третий месяц живу в Замоскворечье, в Славущенском переулке, в одноэтажном каменном флигеле, переделанном еще в годы нэпа из конюшни. В двух небольших квартирках этой бывшей конюшни живут одни москвичи. Соседки мои — мать и две дочери — музыкантши. К матери ходят ученицы, берут уроки пения. Дочки — одна играет на скрипке, другая — на виолончели. С утра до ночи арпеджио, сольфеджио, пилят, скрипят, рычат и взвизгивают. Но я терплю. Очень уж хороша и у них и у всех окружающих московская речь. А по соседству, в пяти минутах ходьбы — Зацепский рынок. Тоже одно удовольствие бродить и слушать.
. . . . .
Екатерина Владимировна, учительница пения, кончившая консерваторию, о моей печке:
— Эта голландка, я вам скажу, прожорлива. По-настоящему если топить, на нее беремя два в день надо.
. . . . .
Старик продает на рынке бритву:
— Тупая?!! Ты посмотри! Ее ничеухтеньки точить не надо.
. . . . .
— Очень борзо вы ходите, Алексей Иванович.
. . . . .
Зацепский рынок:
— А ну, закуривай! Крепкие ароматные сигары! Один курит, трое с ног падают.
. . . . .
Слепой на рынке — с толстенной засаленной книгой на коленях. Водит по ней пальцами, как по гуслям.
— Гадаем служащим, рабочим и всем между прочим!
. . . . .
Объявление на стене:
«Одинокий на полтора месяца снимет КВАРТИРУ или ХОРОШИЙ УГОЛ. Оплата по соглашению. Плохих не предлагать».
. . . . .
Мороженщица:
— А вот кому! Есть сочное, дальневосточное!..
Бессмыслица? Заумь? А ведь звучит. И потому — годится, привлекает внимание. Совсем как у Маршака:
Апельсинное,
Керосинное
. . . . .
Пьяный в метро поет:
Я любила лейтенанта,
А потом политрука
А потом все выше, выше,
И дошла до пастуха
. . . . .
Веселый кочегар и мастер на все руки — Андрей Евграфович. Маленький, плотный, с роскошными буденновскими усами. Летом по воскресеньям ходит без пиджака, в подтяжках и при галстуке. Слегка выпивает, конечно. Кумир всех жильцов (главным образом жиличек, соседок). Чинит матрасы, вставляет стекла, замазывает на зиму оконные рамы, пилит и колет дрова…
. . . . .
На Зацепе.
— А вот кому — бывший костюм бывшего сукна бывшей Прохоровской мануфактуры!..
. . . . .
Там же. Мужик осматривает валенки.
— Валеночки законные.
. . . . .
Девушке снилось, что ей пришивают усы (шилом протыкают щеки).
. . . . .
Андрей Евграфович вставляет стекло в квартире Образцовых. Екатерина Владимировна, с которой они большие друзья, стоит рядом. Разговор «о политике». Апрель 1945 года. Идут бои за Берлин.
Он. Теперь их окружили. Теперь им выхода нет.
Она. Под землей-то, наверно, есть у них ход.
Он (небрежно и уверенно). Это-то есть…
. . . . .
«Солдатские слезы — страшная вещь».
В. Гюго
. . . . .
Аполлон Григорьев* писал, что, кто бывал и живал в Москве, но не знает таких ее частей, как Таганка и Замоскворечье, — тот по существу не знает Москвы… «Как в старом Риме Трастевере, может быть не без оснований, хвалится тем, что в нем сохранились старые римские типы, так Замоскворечье и Таганка могут похвалиться этим же преимуществом перед другими частями города-села, чудовищно-фантастического и вместе великолепно разросшегося и разметавшегося растения, называемого Москвою».
А ведь и сегодня, почти сто лет спустя, слова эти не потеряли силы. И в наши дни цветет это еще больше разросшееся и разметавшееся растение. И сегодня Таганка и Замоскворечье — больше чем другие районы Москвы — хранят ее старину, ее быт, язык, характеры и обычаи. В Питере после войны и блокады ничего подобного уже не будет. Ни Охты, ни Коломны, ни Песков, ни Гавани.
. . . . .
Там же, у Григорьева. В Замоскворечье «улицы и переулки расходились так свободно, что явным образом они росли, а не делались. Вы, пожалуй, в них заблудитесь, но хорошо заблудитесь».
Как это дивно сказано. До чего же я люблю хорошо заблудиться в Москве.
. . . . .
В метро. Аккуратненькая старушка сидит и держит билет двумя руками.
. . . . .
А что же вы не закусываете?
— Истинные таланты не закусывают, как верно заметил Николай Семенович Лесков.
. . . . .
Продавал что-то на рынке. Покупательница — деревенская женщина, — отсчитав деньги, задержала последнюю пятирублевку и говорит:
— Пятерочкой почти, а? Как раз на поезд, на билет.
Хоть я и так задешево продал ей, а не мог не уважить, не почтить ее за это хорошее русское слово.
. . . . .
Часто вспоминаю московских просвирен и Альфиери на флорентийских рынках. С наслаждением часами толкаюсь по Зацепе, жадно слушаю. Почему именно здесь так чисто звучит московская речь, так густо насыщена она перцем, юмором, старыми и новыми прибаутками?!.
. . . . .
— Кто печенье жалает?!.
. . . . .
Ребячья клятва сорок пятого года:
— Честное под салютом!..
. . . . .
Продавцы мороженого у Павелецкого вокзала (их там, как и повсюду в Москве, целые тучи):
— Пара пять, пара пять, пара пять…
— А вот сливочное кому!
— Щиколадное кому! На чистом сахаре…
— Горяченького кому?
. . . . .
Кс. Мих. Жихарева:
— Не живу, а будто по сырым яйцам хожу.
На нервах.
. . . . .
Учитель черчения Трафарет Лекалович Линейкин.
. . . . .
Учительницы:
Кенгуру (фамилия Кнуру).
Швабра.
Евглена Зеленая.
. . . . .
Мальчик просит тетку дать почитать ему интересную книгу:
— Тетя Галя, ну дай. Хоть на два дня! Я даже — честное слово руками не дотронусь, буду страницы пинцетиком переворачивать.
. . . . .
Что лучше — знать или не знать? Вот идешь сказочным зимним подмосковным лесом. Слева стучит дятел, справа пищит и трещит какая-то незнакомая и потому очаровательно-таинственная птица. Знать, конечно, хорошо. Но ведь в детстве ничего не знаешь, все открываешь. И отчасти поэтому так прекрасен в эти годы мир.
. . . . .
У Толстого мужики говорят, как у Бунина:
— На бочкю сидит.
Соседи по губерниям.
. . . . .
У студентки гайморит. Ей сделали рентгентовский снимок. На снимке — череп с дырками глаз и оскалом зубов.
Приятель попросил подарить ему карточку. Она, как всегда, цинично-остроумна:
— Вот, пожалуйста, — могу предложить. Гарантия за сходство с оригиналом на тысячу лет.
. . . . .
В Москве в «Форели» у Белорусского вокзала. Инвалид ссорится с кем-то.
— Уйди! Как солдату говорю: уйди! А то я твоей головой все стаканы перебью, не пожалею.
Официантка или уборщица, проходя мимо:
— Пей, дорогой, пей, не нервничай, береги свое здоровье.
. . . . .
На Зацепе. Пьяный торгует мандаринами.
— Откуда мандарины?
— Из Сочи привезены.
— Ну да!
— На рукаве повеситься — из Сочи. Я — человек гуманный, но в данном случае врать не буду.
. . . . .
Фамилия:
Северианов.
. . . . .
«Катя».
— Я же не пролетарий.
— Ты, Леничка, скорее всего люмпен.
— Какой люмпен?
. . . . .
«Зощенкизм» у Пушкина:
Я каждый день, восстав от сна,
Благодарю сердечно бога
За то, что в наши времена
Волшебников не так уж много.
. . . . .
Армянские фамилии:
Каяян и Айяян.
Грузин Попуридзе.
. . . . .
Страшный сон:
— Будто Вера Петровна взяла мой табель и все пятерки и четверки исправляет на тройки.
. . . . .
Эпиграф к «Кате» (глава «Октябрь 1917»):
«Был класс, да съездился».
В. Шульгин*
. . . . .
В некрасовские времена журналы еще не редактировали, а редижировали (смотри Панаеву).
. . . . .
Васька де Гама.
. . . . .
Завроно, бывшая учительница из поповен:
Филомофицкая.
. . . . .
Зацепский рынок.
Смуглый, похожий на Утесова, человек ходит, наигрывая на банджо, и продает отпечатанные на машинке (по 5 рублей штука) тексты песен.
— Кто любит песню — два века проживет.
Баба-торговка:
— Ничего, я и без твоих песен проживу.
— Ну, что ж. Живите. Пожалуйста. Я вам не завидую.
. . . . .
Зацепа.
Высокий иконописный старик, слабый уже и высохший, но без единой сединки, торгует иконами, молитвенниками, медными крестиками.
Иногда, если покупатель задумывается, отдает крест бесплатно.
— Носи только.
Удивительно приятно смотреть, как он ест хлеб. На коленях расстелил платок, под кусок подставляет ладонь, крошки тщательно подбирает.
. . . . .
Там же.
Мрачный молодой человек с седым ежиком и с багрово загорелым обветренным лицом — владелец необыкновенного «тир-автомата». Это — целое сооружение из каких-то колес, кнопок, рычагов… Красное с никелем. Пистолет на стенке. Самодвижущаяся мишень. После удачного выстрела на голову счастливцу льется цветочный одеколон.
Насупленный хозяин восседает в кожаном седле — не то джигит, не то комбайнер. Зазывает публику зловещим голосом, с трудом пересиливая свою неразговорчивость, тоску, нелюдимость: