Страница 4 из 9
Потоки весенние обыкновенно прекращаются через несколько времени; а сии «исходища» вод покаянных нередко текут до конца жизни человека.
Омытая, увлажненная весенними водами земля начинает покрываться зеленью и цветами; все места на ней принимают вид благолепный, способный дать пристанище и доставить удовольствие, а нередко и пищу путнику. То же и с душою, омытою слезами покаяния: благие мысли и чувства облекают ее со всех сторон; между ними, как благоуханные цветы, являются разные благочестивые обеты и человеколюбивые преднамерения: то, подобно Закхею, решаются раздать пол-имения нищим и, если кто чем обижен, вознаградить четверицею; то, подобно Псалмопевцу, приемлют обет не давать сна очам и веждам дремания, доколе не посетится какое-либо святое место, или не устроится что-либо во славу имени Божия; то, подобно Марии Египетской, обрекают себя на особенные подвиги самоотвержения. Как ни разнообразна природа цветами весенними, но душа, обновляющаяся благодатью, разнообразнее и богатее цветами добродетелей; есть в ней и белый цвет невинности и чистоты сердечной, и красный цвет человеколюбия и любви к ближним, и голубой цвет созерцания и мудрости духовной, и желтый цвет воздержания и трудолюбия. В природе притом не все цветы благовонны; некоторые даже издают тяжелый запах; в душе облагодатствованной всякий цвет добродетели благоуханен и веселит сердце.
С цветами весенними в природе неразлучно пение пернатых. Не лишена сего знака радости и душа, возлюбившая Господа.
В самом деле, чьи это гласы раздаются в пустынях Фиваиды и на вершинах Ливана и Кармила? Зной дневной и хлад ночной не прерывает их. Не Ангелы ли Божий избрали здесь место для своего пребывания? Не праотец ли Давид воскрес, и не найдя себе места в Иерусалиме, удалился в это уединение, ибо звуки его десятострунной псалтири наиболее повторяются здесь? Нет, это святые Антоний и Евфимий с их дружинами, это великий Пахомий и Савва Освященный с их братиею. Они отреклись мира и всех его тлетворных удовольствий; посвятили себя на подвиги жизни уединенной, и действительно живут во плоти как бесплотные, удивляют подвигами поста и самоотвержения самых Ангелов; но поелику их души обновились благодатью, поелику в их сердцах весна духовная, то, несмотря на их труженическую жизнь, внутрь их непрестанное духовное веселие; а как «от избытка... сердца уста глаголют» (Мф. 12; 34), то ни в каком чертоге царском не слышно столько пения, как в их убогих келлиях; ни одно из пернатых не сравнится с ними в неутомимости.
Весна чувственная сходна с духовною и в том, что вредит ей и безобразит ее. Весне вредит обыкновенно чрезмерная засуха и чрезмерный дождь: в том и другом случае растительность страдает, будущие плоды портятся, некоторые дерева погибают вовсе. Бывает засуха и в весне духовной, когда душа лишается благодатных орошений свыше от Духа Божия; лишается же тогда, когда в ней оскудевает внутреннее молитвенное вожделение сердца, коим привлекается всеорошающая благодать Духа. Недостаток дождя восполняется обыкновенно поливанием; так должно поступать и в деле духовного обновления. Поливай ожестевающую землю сердца слезами покаяния, доколе воскропит на нее благодать Святаго Духа. Драгоценной воды сей часто недостает в кладенце сердечном; в таком случае повергайся на землю и молись об отверзении хлябий сердечных; смиренная молитва о сем сама по себе будет в прохладу от зноя.
Вредное излишество влаги в весне духовной происходит не так, как в весне чувственной, - не свыше, а снизу. Ибо благодать Духа Всесвятаго не может подавать даров в излишестве, вредном для приемлющего; но тот, кто приемлет их, может не уметь пользоваться правильно орошениями духовными; а именно, когда вместо того, чтобы, подобно земле, впивая потребную долю влаги духовной, все остальное передавать другим, на их пользу душевную, подобно местам низменным и не имеющим стока, все удерживают в себе и, не давая движения принятому, обращаются таким образом в некоторый вид духовного болота. Явление сие бывает редко, но бывает. Большей же частью излишняя и вредная влажность, препятствующая духовному возрастанию, происходит оттого, что, напояясь посредством разных способов добрыми, но не свободными от мечтательности чувствами, забывают выходить из-под тени самодельных оград благочестия на чистый воздух, под открытое небо вездеприсутствия Божия, и ставить себя под солнце вечной любви и милосердия, сияющего с Голгофы. Самые слезы покаяния, столь благотворные для поливания ожестевающей земли сердечной, могут обратиться во вред избытком своим; именно когда печаль по Бозе, от коей они истекают, обращается в дух уныния и отчаяния духовного, который мертвит собою все.
После засухи и излишней влаги весне наиболее вредит червь. Как неприятно бывает видеть древо, покрытое цветами и - паутиною! В сем случае это малое животное кажется выражением какого-то злого начала, которое, как бы завидуя красотам весенней природы, силится сокрыть ее от взора своею паутиною. Но дерев нельзя винить в том, что их, среди самого цвета, покрывают червь и паутина; но когда этот червь и паутина появляются в душе на цветах добродетелей, то причиною сего всегда бывает сам человек. Этот червь есть самолюбие и самоуслаждение своими совершенствами; он зарождается тотчас и возрастает быстро, коль скоро душа, обновленная и расцветшая благодатью, забывает свое ничтожество и возмечтает, что обновлением своим обязана собственному усилию и подвигам, а не вседействующей силе благодати Христовой. О, блюдись, возлюбленная душа, кто бы ты ни была, сего адского червя! И на дереве он отвратителен; стократ отвратительнее в тебе. На древе он портит цвет, делает негодными будущие плоды, но дерево само остается целым: в душе червь самолюбия может испортить не только цвет и плоды - самое существо духовной жизни, и сделать человека из благодатной лозы винограда Божия ни к чему не способною розгою.
Укажем наконец и то, в чем весна духовная не сходствует с чувственною. Во-первых, для весны чувственной есть неизменное, определенное время года; она не может быть среди зимы. Для весны духовной нет определенного времени; она может быть всегда, когда только грешная душа обращается к Богу. Это должно радовать и производить упование в душах грешных, кои еще не погрязли во грехах до того, чтобы вовсе не думать о своем спасении. С другой стороны, за весною чувственною всегда уже следует лето, никто не может нарушить сего богоучрежденного порядка; но весна духовная может паки вдруг перемениться на зиму, самую жестокую, коль скоро душа, вознерадев о себе до того, что преогорчит Духа благодати, ее обновляющего, отвратится от всесвятаго Лица Божия и устремится в прежнюю тьму греховную. Если кому, то людям, испытавшим на себе действие благодати Христовой, «доброго вкусивших Божия глагола» (Евр. 6; 5) и сделавшихся причастниками жизни в Боге, должно твердо памятовать предостережение святого Павла: «мняйся стояти да блюдется, дане падет!» (1 Кор. 10; 12). Аминь.
Слово о весне, третье
В настоящее время естествоиспытатели любят смотреть на природу, нас окружающую, как на заветную храмину древностей, наполненную всякого рода памятниками давно прошедших событий, и стараются посредством собрания сих памятников, без письмен и преданий, восстановить историю первобытного мира. Отдавая справедливость их неутомимым трудам и пожелав им вместе с сим теснейшего знакомства с бытописанием Моисеевым, которое одно сообщает более истинного понятия о первых днях мира и человека, нежели сколько доселе можно было извлечь о том сведений из всех многотрудных открытий на поверхности и в недрах земли, заметим, что природа, нас окружающая, свидетельствуя и наружностью и внутренностью своею о грозном и печальном прошедшем, в то же время для внимательного наблюдателя может служить провозвестницею великого и радостного будущего. Книга природы в сем отношении похожа на книгу Откровение, в коей история и повесть соединены и, так сказать, перемешаны с пророчествами и предзнаменованиями. Посему долг естествоиспытателя - не останавливаться при рассматривании природы на познании одного прошедшего, но и устремлять, хотя по временам, взор к тому великому и славному будущему, коего, по замечанию святого Павла, «чает» и к коему готовится вся тварь (Рим. 8; 19).