Страница 34 из 49
Как доехали вы, мои дорогие, обратно? Очень беспокоился. Не опоздала ли Лида на работу?
У нас установилась жаркая погода. Днем изнываем от жары. <...> Сердечно приветствую всех вас, мои дорогие. Как доехала Мария Ивановна до дому? После Вашего отъезда 24 мая/6 июня я послал письмо Фросе. <...> На всех призываю Божие благословение. Да хранит вас Господь, мои родные.
Спасайтесь о Господе.
С любовию богомолец Ваш Еп[ископ] А[фанасий] <...>
93*
Председателю Совета Министров СССР Г. М. Маленкову
Июнь 1954 г.
Зубово-Полянский дом инвалидов
Председателю Совета Министров С.С.С.Р.
Георгию Максимилиановичу Маленкову
содержащегося в Зубово-Полянском доме инвалидов
епископа Афанасия Григорьевича Сахарова
ст. Потьма Мордовск[ой] АССР
Заявление.
Беру на себя смелость обратить Ваше внимание на величайшую несправедливость, жертвой которой являюсь и я.
Мое заявление довольно обширно. В нем не мало подробностей, которые могут показаться не стоящими внимания, мелочными. Но из мелочей слагается жизнь, и те мелкие детали, о которых я упоминаю, являются характерными штрихами, без которых не будет ясна и правдива картина моего злосчастного положения.
Мое заявление — это крик наболевшего сердца. Я обращаюсь к Вам прежде всего как к человеку и прошу Вас сердцем откликнуться на боль
* Ксерокопия с подлинника. Автограф еп. Афанасия. В конце письма помета еп. Афанасия позднейшего времени: «Освобожден из инвалидного дома 7 марта 1955 года». Опубликовано: Богословский сборник. Вып. 4. М.: Изд-во ПСТБИ, 1999. С. 238-248.
- 361 -
многих сердец, так как кроме меня в еще большей степени страдают мои близкие, повинные разве только в том, что в течение многих лет заботятся и беспокоятся обо мне.
Вместе с тем я обращаюсь к Вам и как к главе Сов[етского] Правительства с просьбой оградить меня от посягательств на мою свободу и на мои права, как гражданина Сов[етского] Государства].
7-Х1-43 г. я был арестован и по ст. 58,10-11 заочно вынесенным приговором ОСО при бывшем МГБ был осужден на 8 лет заключения, считая начало срока с 9-ХI-43 г. Никакого последующего поражения в правах никакого последующего ограничения в приговоре не было указано.
Незадолго до окончания срока мне было предложено указать лиц, которые могли бы взять меня как инвалида на их иждивение. У меня нет личной семьи, у меня нет родных братьев или сестер. Но в жизни часто бывает, что чужие становятся ближе и роднее родных. На сделанный мне запрос я указал таких не родных, но близких мне лиц, которые в течение всего времени моего заключения заботились обо мне и теперь, в связи с окончанием моего срока, сделали соответствующие заявления и продолжают хлопотать о разрешении мне поселиться у них.
Однако 9-ХI-51 г., когда я должен бы быть освобожденным и когда по здравой логике мне должны бы быть возвращены все гражданские права, я не был освобожден и до сих пор уже 33-й месяц не имею свободы. За эти месяцы сверхсрочного заключения я пережил, перестрадал, переволновался, расстроил нервы и потерял здоровья больше, чем за все годы моих предшествовавших заключений.
Чтобы Вы могли составить хоть некоторое приблизительное представление, в какой тяжелой, угнетающей, нервной обстановке я находился, я укажу лишь немногие факты, иногда как будто не имевшие непосредственного отношения ко мне, но создававшие ту нездоровую атмосферу, в которой мне приходилось дышать.
Что стоило одно то обстоятельство, что, несмотря на точно указанный в приговоре срок заключения, меня продолжали держать в заключении без указания каких-либо законных мотивов, в полной неизвестности187 о том, долго ли продлится такое состояние, какие перспективы ожидают меня в дальнейшем, какие еще произвольные меры могут быть применены ко мне?
Правда, мне говорили, что меня задерживают в лагере в ожидании помещения в инвалидный дом, ибо правительство в гуманной заботе о том, чтобы я, старик-инвалид, по выходе из лагеря не оказался бесприютным и беспризорным, берет меня на свое полное обеспечение и помещает в дом инвалидов, который для меня и мне подобных будет построен на территории Мордов[ской] АССР. Но могло ли такое объясне-
187 Далее зачеркнуто: «за что я задерживаюсь под стражей». - 362 -
ние дать успокоение? Во 1-х, какая нужда непроизводительно тратить народные средства на мое содержание в инвалидном доме, когда мои близкие берут меня на их иждивение? А во 2-х, разве то, что кто-то почему-то не позаботился своевременно приготовить помещение для таких, как я, инвалидов, и что кто-то другой определил поместить меня в Зубово-Полянский дом инвалидов, которого в момент составления этого определения не существовало еще в природе, — разве это могло быть законным основанием годами держать под стражей вольного человека, разве это могло принести успокоение? И что стоила та внешняя обстановка, в которой пришлось мне быть по окончании срока, при во многих случаях сухо-формальном, черством, бессердечном, неосновательно придирчивом и неблагожелательном отношении многих из лаг-администрации и лиц надзорского состава.
Меня по окончании срока не раз перебрасывали из барака в барак, с лагпункта на лагпункт со всеми прелестями этапного следования. Меня то держали в общих бараках на общих с заключенными основаниях, то сажали в запертую камеру с парашей и 1,5-часовой прогулкой. Здесь мне объявляли новое постановление того же ОСО «освободить из-под стражи и от высылки и поместить в дом инвалидов» и продолжали держать под замком. На мой вопрос к посетившему нас прокурору Дубравлага:
«Почему меня и после недавно объявленного постановления: "Освободить из-под стражи" продолжают держать под стражей?» — я вместо ответа услышал сердитый окрик: «Почему вы с длинными волосами?» — «Я служитель культа. Нам разрешено и в заключении носить длинные волосы». — «Ничего не знаю. Все должны быть одинаково острижены»...
За время моего сверхсрочного заключения то мне предоставлялось право свободного хождения по всей лагерной зоне, то меня сажали за вторую проволоку, и, когда мне нужно было из нашей зоны выйти в уборную, за мной приходил надзиратель и допрашивал, что я там делаю и почему долго задерживаюсь. Все лето 53 года я лишен был возможности дышать свежим воздухом, так как для нас, 120—130 инвалидов, была отгорожена прогулочная площадка размером всего 35 х 25 шагов, включая сюда и место, занимаемое уборной и мусорным ящиком. На площадке не было ни деревца, ни кустика, ни травинки. С утра и до вечера палило солнце, и небольшая тень была только около уборной. На нашу просьбу отгородить с северной стороны занимаемого нами барака узкую полоску, где можно бы было посидеть в тени, мы получили ответ: «Вы еще птичьего молока захотите!..»
Временами я вместе с другими окончившими срок получал некоторые льготы, которые затем без всякого с нашей стороны повода у нас отнимались.
- 363 -
Так с марта 52 [г.] с момента нашей изоляции на 18 л/о от не окончивших срок у нас прекратились обыски. Но в сентябре того же года нас перебросили на 8 л/о, и здесь регулярные обыски возобновились, причем они нередко были неосновательно придирчивы и грубы. Лично я почти не имею оснований жаловаться на производивших у меня обыски, но самый факт обыска у окончивших срок всегда чрезвычайно волновал меня, и один из обысков ближайшим образом был причиной происшедшего у меня в тот же день инсульта.
С мая 52 года нам разрешили неограниченную переписку с нашими близкими. Но в апреле 53 года, чрез несколько дней после объявления амнистии заключенным, у нас это право отняли, ограничив только двумя письмами в год. Это стеснение в переписке было особенно тяжело, так как причиняло величайшие страдания не только нам, но в еще большей мере нашим близким, которые привыкли уже получать от нас частые письма и теперь терялись в догадках, не получая от нас никаких вестей.
Мысль о страданиях из-за меня моих близких угнетала меня более, чем мои личные злострадания. Кроме того, ведь я был не в уединении, а жил в окружении более чем 100 человек, таких же несчастных, как я, давно окончивших срок, которых ждут — не дождутся их родные, теряясь в догадках, почему долгожданные не едут к ним. Жены думают, что их мужья нашли новых подруг. Старики родители выплакали свои очи, теряя надежду увидеть в последний раз пред смертию своих сынов и умереть на их руках. Осиротелые дети, оставшиеся без отца, а иногда и без матери, в постоянных слезах ждут, когда же приедет их папа, чтобы отереть их сиротские слезы. А мы, ограниченные до крайнего минимума в переписке и по условиям лагерной цензуры (ведь нам запрещено было употреблять в письмах даже выражение «инвалидный дом»), мы не могли правдиво написать им о нашем положении.