Страница 7 из 46
Вот каков религиозный подъем духа народа в эти минуты, вот каких размеров достигает его напряжение!Затем последовал вынос Пречистых и Животворящих Тайн Христовых. После громогласного прочтения всеми молитвы: "Верую, Господи, и исповедую", началось причащение Тела и Крови Христовых, благодатно приемлемых очищенными и примиренными с Богом душами. Что делалось кругом в это время? Народ устремился волной к святой Чаше. Сколько благоговения, восторга, тихой радости можно было видеть и читать на лицах всех. Какие сцены, нигде даже невиданные мной, постоянно повторялись здесь.Вот что я видел и слышал:– Господи, сподоби причаститься Святых Тайн.– Дорогой, золотой батюшка, причасти.– Батюшка-голубчик, причасти.– Батюшка, причасти. Я больная. Почки болят. Умираю.– Батюшка, и я нездорова, причасти.– Батюшка, причасти; две недели не причащалась.Вот стоит старушка на коленях в стороне, недалеко от отца Иоанна, и просит необыкновенно жалобным старушечьим голосом, едва произнося слова своим беззубым ртом:– Батюшка, причасти.Она как бы замерла, застыла в этом положении. И кажется, никто не услышит ее в этом всеобщем почти смятении и шуме.
Но вот услышана и она.– Боженька, причасти,– вдруг я слышу недалеко от себя.– Я не Боженька, а простой человек,– спокойно, без всякого волнения и смущения, но твердо и решительно отвечает отец Иоанн.Вся окружающая атмосфера была наполнена ласковыми словами, обращенными к отцу Иоанну. Она как бы была вся соткана из этих одних слов. Приносят детей причащать. Там вдали где-то раздается вдруг шум, напоминающий собой почти штурм или баталию. Это посадские хотят пробраться через всякие решетки и через ряды полиции, чтобы причаститься. Некоторые, более дерзновенные и храбрые, оттеснивши простых, робких деревенских мужичков, успевают уже пробраться к самым ногам отца Иоанна. Но, увы, батюшка их не только не причастил, но и еще пригрозил, что, в случае нового шума с их стороны, он отлучит их даже от святого причастия на три месяца.– Целуй Чашу-то, благодари Бога,– многим говорил отец Иоанн, причащая их. Благодари Бога! А как часто, действительно, мы забываем делать это...Сколько слез я видел, стоя рядом с отцом Иоанном. У некоторых слезы брызгали моментально, когда они подходили к святой Чаше. Как бы какой источник у них открывался сразу. Умиротворенные все уходили от Чаши. А там вдали медленно двигалась вперед, наступая на передние ряды, темная, серая масса. Думалось, и конца ей не будет. Все смещалось в этой толпе.
Со стороны казалось, что как бы двигалось одно какое громадное чудовище, наступавшее постепенно на тебя.Был при этом однажды и весьма скорбный случай. 17 мая произошло событие, о котором невозможно говорить без слез горечи, сожаления и стыда. Произошло несчастье, громко вопиющее о недостатке наших нравов. Дело в следующем: отец Иоанн Кронштадтский, известя всех о скором отъезде в свое родное село Суру (Архангельская губерния), служил на прощанье обедню. Народа набралось в храм до пяти тысяч человек и, когда почтенный пастырь вышел со Святыми Дарами, чтобы приобщить все это множество людей, принесших покаяние среди общей исповеди, толпа хлынула вперед и стеснилась с такой неудержимой силой, произвела такой ужасный переполох, что в одно мгновение, из благообразно и молитвенно настроенной, обратилась в нечто поражающее. Лица, за минуту красные, покрытые потом, вдруг побледнели, исказились; раздались отчаянные крики страдания и испуга – призывы к спасению... Духота сделалась невообразимая, одежда на людях обратилась в клочья, многие, особенно женщины и дети, падали, и тела их топтали навалившаяся вперед задние ряды. Железная решетка солеи едва выдерживала этот страшный натиск. К счастью, еще случившаяся вблизи военная команда, под начальством пристава, успела явиться на помощь: изувеченных стали выносить из церкви в ограду.
Там происходили потрясающие сцены страданий: одних, в полубесчувственном состоянии, приобщали священники, сослужившие отцу Иоанну; другим– искалеченным, изуродованным – подавалась первая медицинская помощь; одна женщина, задавленная насмерть еще в соборе, была вынесена сюда – уже трупом.Исполненный скорби и ужаса, отец Иоанн вышел к народу и дрожащим, глубоко потрясенным голосом укорял толпу за ее безумное поведение.– Знаете ли вы, – заключил пастырь свою взволнованную речь, – что, может быть, покаяние нескольких тысяч вас не исправят греха этой одной смерти! Молитесь же!Более двух часов продолжалось причащение многочисленного народа. Вот Святые Дары унесены в алтарь. Вот снова появился с ними перед лицами народа батюшка...– Всегда, ныне и присно, — громогласно пронеслось всюду по всему собору. И едва ли не каждый в это время думал: о, если бы это было так и в действительности.Когда Святые Дары были перенесены на жертвенник, отец Иоанн припал к ним и долго так стоял. Потом он встал и опять припал.
Он как бы не хотел с ними расставаться, не мог насладиться лицезрением их.После благодарственной молитвы отец Иоанн вышел на амвон с крестом и радостным возгласом поздравил всех с принятием Святейших Тайн Христовых, во веки веков служащих освящением и очищением душ наших.Сияющий радостью народ, с беспредельной и восторженной любовью к своему дорогому наставнику, единодушно, искренно, горячо благодарил его за поздравление. Приложившись к святому кресту, все спешили по домам, чтобы встретить там дорогого пастыря, ежедневно посещающего своих пасомых в квартирах для приезжающих.Разоблачившись, окруженный значительным числом людей, собравшихся в алтаре, батюшка стал просматривать более неотложные письма и телеграммы. Вынимая из конвертов деньги, небрежно совал их по всем карманам. А часть их здесь же сейчас и раздавал различным людям. Отвечал на различные вопросы. Подписал кому-то две карточки. Подносят еще.– Не буду больше подписывать. Это тщеславие. К чему тщеславиться?– Батюшка, подпиши; батюшка, подпиши,– молят его.– Не буду, не буду...Нарезавши антидору, стал раздавать его присутствующим со словами:– Берите и с молитвой вкушайте; это – вот лучше.Батюшку позвали благословить одну интеллигентную молодую особу. Она лишилась маленькой девочки, которую очень любила и которую поэтому очень оплакивала.
Батюшка потрепал ее по плечу, стал гладить по голове, смотреть в глаза, обласкал, приласкал:– Что ты? Что ты? Что с тобой, родная?– Полно, полно, не плачь. Ей ведь там лучше будет. Эх, ты бедная. Бог пошлет тебе еще пятерых и лучших детей.– Не плачь же. Не будешь плакать?– Не буду,– говорит почти уже спокойно дама.– Спасибо за послушание, – твердо отвечает отец Иоанн.Все это было так тепло и мило сказано, что дама совершенно успокоилась и пошла с миром в свой дом. Муж, обрадованный всем случившимся, дал батюшке пачку денег со словами:– Раздайте бедным.Дама пошла с мужем домой, а наблюдавшие всю эту сцену начали снова тесниться к отцу Иоанну, просили благословения, горячо целовали руки, крест и даже одежду батюшки, падали перед ним на колени, о чем-то со слезами умоляли его. Многие просили посетить их отдельно, называя свои квартиры. Не давали ему даже выйти из храма. Когда мы собирались домой, было уже почти двенадцать часов. А иногда в Андреевском соборе богослужение с пяти часов утра продолжается, благодаря массе причастников, даже до полчаса третьего.
Часть IV
Недолго мы оставались дома. Едва успели выпить по стакану чая, а кто и просто так холодной воды, как надо было спешить в фотографию П. П. Шаумана. Настоящий день был для нас особо счастливым днем. Отец Иоанн дал нам слово сняться с нами. Мы не шли, а скорее бежали в ту фотографию, где обыкновенно снимался отец Иоанн. Мы как бы не чувствовали никакого утомления после столь продолжительного богослужения и после стольких часов, проведенных в большом напряжении. Немного мы блуждали по незнакомым нам улицам Кронштадта, чтобы благополучно добраться до фотографии Шаумана. Здесь нас уже поджидали. Отца Иоанна еще не было; да и не скоро он должен был вырваться из рук громадной толпы народа, осаждавшего его в храме. В ожидании его прибытия, мы занялись осмотром больших коллекций фотографических карточек.Пересматривая все эти карточки и группы, я не мог не обратить внимания на одно обстоятельство, весьма любопытное и замечательное. Не было, кажется, ни одной карточки в этом море карточек, на которой отец Иоанн был бы снят совершенно одинаково. Что ни карточка, то у него было иное выражение лица. По временам эта разница достигла таких размеров, что трудно даже было узнать отца Иоанна. Кому его не пришлось видеть, тот, несомненно, не узнал бы его здесь.