Страница 14 из 46
Часть II
На Кронштадтской пристани, среди путаницы подъезжавших и отъезжавших дрожек, благодушно дремали два пузатых дилижанса, вроде наших, так называемых, "кукушек", которые ходят на Петербургскую Сторону и к Покрову. Одна из этих "кукушек" направлялась к Андреевскому собору, то есть месту служения отца Иоанна и, следовательно, к конечной цели моего путешествия. Я уже был предупрежден, что на самой Соборной площади прибытие дилижанса всегда поджидается содержательницами временных меблированных убежищ, которых здесь не один десяток и которые, разумеется, существуют исключительно именем отца Иоанна.В "кукушке" мне не без труда отыскалось одно место, и через какие-нибудь четверть часа дилижанс остановился на Соборной площади. Выглянув на свет Божий, я увидел пять-шесть женщин в темных платках, суетливо высматривавших постояльцев между вылезавшими пассажирами. Более других внушила мне доверие одна небольшая сухощавая женщина, вся в черном и с черным платком на голове, издали совсем похожая на монашку.
Она улыбалась так умильно, почтительно и с такой трогательной ласковостью убеждала меня не сомневаться в людях и остановиться в соседнем переулке у Матрены Марковны Снегиревой, что я вручил ей свой дорожный сак и покорно последовал по адресу.Жилище госпожи Снегиревой находилось в двух шагах от Андреевского собора; отведенная мне комнатка отличалась уютностью и чистотой, и вдобавок из ее единственного окна – напротив, в угловом двухэтажном доме, можно было разглядеть вверху два занавешенных оконца, отмечавших собой скромную квартирку отца Иоанна.Отведенная мне комнатка – узенькая, в одно окно, загроможденная с одной стороны складной кроватью, а с другой расписным сундуком – напоминала собой не то монашескую келью, не то старокупеческую молельню: в углах, на стенах, в простенках – образа, образки, картины религиозного содержания, фотографии отца Иоанна и портреты разных духовных лиц. Образами занят был весь угол по левую сторону окна, образами же изукрашен был и весь правый.Напившись чаю, я отправился в прославленный Андреевский собор. Всенощная шла своим обычным порядком: певчие пели исправно, священник служил благолепно, а дьякон сохранял редкое чувство меры при своих обширных голосовых средствах; но народу в храме было мало, и в воздухе невольно чувствовалось какое-то напряженно-чинное, будничное настроение.
Даже самый храм, как мне казалось, в отсутствии своего вдохновенного пастыря, смотрел сиротливым и как бы покинутым.По окончании службы я направился обратно к своему "монастырику" и, проходя через кухню, обратился с просьбой к хозяйке и Феодосии Минаевне (это она встретила меня на пристани), усердно хлопотавшим около плиты, дать мне чего-нибудь поужинать. Моя просьба почему-то привела обеих женщин в крайнее замешательство, и в очень туманных словах, сопровождаемых постоянными извинениями, они дали мне понять, что плотно ужинать перед завтрашним днем будет не совсем удобно, так как батюшка иногда в конце обедни, ежели много приезжих, предлагает желающим "соединиться с Богом", то есть делает общую исповедь и затем причащает Святых Тайн.Я удовольствовался на ночь порцией холодного чаю и ломтем ситника.На окне я отыскал не известную мне дотоле книжицу "Описание празднования тридцатипятилетнего юбилея отца Иоанна" – описание трогательное и поучительное, и погрузился в чтение, изредка прислушиваясь к женским голосам за дверью соседней комнаты.Было уже довольно поздно, и, дочитывая последнюю страничку книги, я уже помышлял отправиться на боковую, когда мои соседки вдруг затянули дружным хором какую-то песню.
Стихотворение представителя кронштадтских нищих, отличавшееся крайней наивностью формы, но вылившееся от искреннего сердца, нашло, очевидно, отзвук в родственных ему сердцах простого люда.До сих пор раздается в моих ушах это стройное песнопение, умиленно оглашавшее ночную тишину...
Часть III
К моему стыду и огорчению, я проспал. Было уже четверть пятого, когда я наконец очнулся на усиленный стук. В комнате царствовал еще полумрак, но со двора уже доносились строгим упреком глухие удары соборного колокола, за дверью же меня давно поджидала совсем готовая в путь Феодосия Минаевна.Я быстро оделся и безропотно, ежась от утреннего холода, последовал за моей обязательной руководительницей, знавшей какие-то тайные способы для проникновения на самое передовое место в церкви. Но, на полпути от собора, она встретилась с какой-то кумушкой в вязаном платке, о чем-то тревожно с той пошепталась и вдруг круто свернула в переулок направо. Оказалось, что отец Иоанн на этот раз служил обедню в думской церкви, где сегодня был "придел". Пришлось спешить к Думе. По полутемным кронштадтским улицам, мимо сонных домов со спящими дворниками и затворенными ставнями торопливо двигались со всех концов туда же кучки народа. Промешкай мы пять минут – и нам пришлось бы вернуться: думская церковь была уже набита битком. Феодосия Минаевна взволнованно шепнула мне на ухо, что батюшка уже служит, одновременно мигнув мне выразительно на свободный проход справа, около решетки. Я сунул ей наскоро бывшее у меня в кармане поминанье, с величайшим трудом протискался вперед, на указанное место... и увидел наконец отца Иоанна...
Он стоял в правом приделе, впереди певчих, спиной к молящимся, перед повитой цветами иконой, и, порывисто осеняя себя крестным знамением, возглашал канон Иоанну Предтече.Я намеренно пишу "возглашал", а не "читал", потому что молитва отца Иоанна очень мало имела общего с обычным чтением большинства священников... Громко, резко и нервно, как бы отрывая каждое слово от своего сердца, произносит он молитву, и от этих звуков, наполняющих сдержанную тишину многолюдного храма, веет действительно чем-то святым и высшим. Всеми и каждым властно чувствуется, что тут не простое чтение перед чтимой иконой, а как бы живая беседа с Существом видимым и сущим."Святый великий Иоанне, Предтече Господень, моли Бога о нас!" – прерывает клир его последние слова, и я напрягаю весь мой слух, чтобы разобрать последующие."Крестителю и Предтече Христов!" – раздается вновь знакомый, проникновенный голос. – "Погружаемый всегда страстьми телесными, ум мой управи и волны страстей укроти, яко да в тишине божественней быв, песнословлю Тя!"О, это "песнословлю Тя!". Ежели б я был в силах передать, как оно было произнесено!.. Я уверен, что от этого пламенного возгласа дрогнуло в храме не одно сердце.Но вот канон прочитан, утреня кончена, и отец Иоанн оборачивается лицом к народу для благословения.Да неужели же это отец Иоанн?
Я вижу перед собой обыкновеннейшего сельского священника, среднего роста и ходощавого, с кроткими детски-светлыми глазами, русой бородой и некрасивой чисто-дьячковской косичкой, выбившейся на затылке поверх ворота рясы.Вот отец Иоанн удаляется в алтарь начинается обедня, а я все не могу отделаться от странного, двойственного впечатления, произведенного им.В середине обедни, во время чтения Евангелия, в окно храма выглянуло солнце, и один из косых лучей его залил светом всю внутренность небольшого алтаря. Отец Иоанн, стоявший по правую сторону престола и ярко освещенный до пояса, выступал как в раме, и вся его фигура тогда – с благоговейно сосредоточенными чертами лица, молитвенно скрещенными на груди руками, в сверкании священнического облачения – запечатлена была какой-то непередаваемой, прямо неземной светозарностью. Нет, такие минуты можно только отметить и унести в сердце на всю жизнь, но перо для описания их обидно-беспомощно.К концу обедни выяснилось, что "общей исповеди" не будет; тем не менее в причастниках и причастницах недостатка не было, и в особенности поражало обилие баб в платках и повойниках, с младенцами на руках. Этих платков и повойников уже при начале "херувимской" потянулась целая вереница, терпеливо и настойчиво пролагавшая путь к амвону...
К моему удивлению, обряд причащения маленьких именинников и рожденниц прошел в тишине, без обычного в таких случаях рева и визга. Но маленьких причастников и причастниц оказалось такое множество, что я подумал: "Господи, да ведь этому же конца никогда не будет!" Однако отец Иоанн вскоре удалился в алтарь, а причащение продолжил молодой священник. Почти одновременно с удалением батюшки в алтарь, мимо меня протиснулся вперед церковный сторож с подносом, на котором высилась целая гора телеграмм и писем.Наконец в начале уже десятого часа обедня кончилась; но народ не только не думал расходиться, но еще теснее и упорнее сплотился на своих местах, нетерпеливо поджидая выхода батюшки. Прошло добрых три четверти часа.