Страница 16 из 29
2. ОПРИЧНИНА
В наше время вопрос об опричнине сделался одной из актуальных тем исторической науки. Последнее поколение русских историков заново пересмотрело его, с новой точки зрения, отчасти по новым материалам, и, кажется, удовлетворительно решило загадку, мучившую людей XVI–XVII века.
Теперь мы знаем, что это не только система террора, но и система управления. При самом учреждении этого института, в январе 1565 г., Грозный требовал себе от москвичей права "опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки (имущества) имати, и учйнити ему на своем государстве опричнину: двор ему себе и на весь свой обиход учйнити особной". По возвращении царя сейчас же начинается эта огромная работа по построению "особого царского обихода". В опричнину берутся сперва 1000, потом до 6000 служилых людей, из низов этого класса, не связанных родством с княжескими и боярскими верхами. Для поселения им отводятся уезды в центре и на севере государства. Старые помещики выселяются на окраины. Эта переборка и переброска служилых людей длится много лет, составляя постоянный социальный фон для кровавых узоров террора. В Москве в опричнину берется ряд кварталов (на Арбате и соседних улицах) с выселением прежних владельцев. Сам царь оставляет Кремль и переезжает в новый опричный дворец, "у Ризположенских ворот" на Арбате. Все, не вошедшее в опричнину, официально называется земщиной. Опричная Россия, как и земская, возглавляется своими центральными учреждениями, приказами, имеет свою казну. Государство оказалось разрубленным на две части. Опричная часть, первоначально небольшая, неуклонно росла и охватила половину государства.
Во главе земщины осталась старая боярская дума, в том же личном составе, с князьями Вольскими и Мстиславскими, во главе опричнины — царский двор, с его худородными дворянами (Вяземский здесь единственный князь). Государственный дуализм достиг своего завершения, когда Грозный поставил во главе земщины (1575-7гг.) крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича с титулом "великого князя всея Руси", а за собой оставил скромное звание "князя Московского". Этот маскарад, правда, длился недолго, но он знаменательно вскрывает политическую идею, лежавшую в основе опричнины.
Ясно, что политический смысл опричнины сводится к созданию нового управления и нового служилого класса, чуждых старым земским традициям, независимым от влияния боярства. Царь чувствует себя бессильным пересоздать старый порядок путем реформ или смены личного состава правящего класса. Он строит новую параллельную государственную организацию на новом месте, из новых людей. Парадокс этой революции в том, что направленная против остатков удельной традиции, она сама облекается в удельные формы. Самое слово "опричнина" взято из удельного быта, означая в древности вдовью долю, отказываемую князем в духовном завещании своей вдове-княгине. Грозный настойчиво, хотя и лицемерно, подчеркивал фикцию, что опричнина есть лишь его "домовой обиход", организация его двора, что в государстве, в "земщине", сохраняется старый порядок. "Ивашка", удельный князь Московский, пишет униженные челобития "великому князю всея Русии", прося его "милость ему оказать", "людишек перебрать"…
За мрачным шутовством здесь скрывается психология бессилия: бессилия перед силами традиции, перед вековым укладом, за которым стоят моральные силы народной совести и церкви. В духовном завещании Грозного 1572 г. это ощущение бессилия носит уже маниакальный характер. Царь изображает себя "изгнанным боярами и скитающимися по странам". Его сыновьям как будто бы предстоит еще "доступить свое государство". Словом, Грозный живет, если не в обстановке, то в психологии гражданской войны.
Политической задаче опричнины соответствовало и ее социальное содержание. Перемещение больших масс служилых людей из центра на окраины и обратно должно было разорвать хозяйственные и моральные связи между народом, крестьянским людом и потомками удельных "княжат". В старое время, присоединяя уделы и вольные русские земли, московское правительство "выводило" на Москву сотни лучших людей, разрушая аристократическую верхушку местного общества. Эта система "вывода" была применена Грозным почти ко всему составу служилого класса: не к одним лишь "княжатам" и боярам, а к целым уездам московского центра. Это был социальный переворот, захвативший все слои русского общества до самого дна.
Современники свидетельствуют, что операция "вывода" сопрвождалась административными жестокостями, придававшими ей характер народного бедствия. Сгоняемым со старых гнезд помещикам "не позволялось брать ничего из движимого имущества". Их просто "выгоняли с женами и детьми на большую дорогу, и они принуждены были иногда брести пешком на новые места, питаясь подаянием". Разорение тысячи помещичьих хозяйств влекло за собой и разорение крестьянства. Новые помещики из бедноты, которые "теперь должны были выезжать в поле с 50,100 и более коней и не имели в кошельках ни полушки, отнимали у бедных крестьян, отданных им, все, что у них было, в один год столько, сколько бедному крестьянину раньше не приходилось платить и в десять лет. По этой причине столько прекрасных имений было так быстро запущено и разорено, словно через них прошел неприятель".
В общей катастрофе вспыли наверх хищные, бессовестные люди из низов общества, нередко из инородцев, немцев, особенно татар, которые занимали места старого боярства. В этом заключался "демократический" смысл царской революции, не укрывшийся от современников. "Было много таких, — пишут немцы Таубе и Крузе, сами служившие в опричнине, — что раньше могли выезжать в поле с 200 — 300 коней, имели состояние во много тысяч гульденов, а теперь бродили по стране с нищенской клюкой, а другие, их бывшие холопы, не имевшие ни гульдена, теперь посажены на их места, в их поместья". И им вторит другой опричник Штаден: "Теперь с в. князем ходят новодельные господа, которые должны бы быть холопами тем — прежним".
Словом, перед нами настоящая социальная революция — произведенная верховной властью. Впрочем, цель ее только политическая: замена боярства новым служилым классом. Ради этой цели страна была подвергнута на десятилетия режиму террора, разорения, захватившего все слои общества. Хотя царь Иван и объявлял в январе 1565 г., что на гостей и купцов и все христианство никакой опалы нет, но на деле борьба с боярством в самом же начале выродилась в борьбу с земщиной. Следует помнить, что в понятие земщины входили все классы общества, вся старая, взятая под подозрение, Русь. До нас дошел (в немецком переводе) текст присяги, которую давал каждый, вступающий в опричный корпус. В ней он клянется "не есть, не пить, и не водить дружбы с земщиной". А немец опричник свидетельствует "Часто бывало, что, ежели найдут двух таких (т. е. опричника с земским) в разговоре, — убивали обоих, какое бы положение они не занимали. Царь Иван психологически находился в состоянии войны со всей русской землей. Только этой психологией можно объяснить разгром Новгорода, Твери и множества других городов. Все своеобразие этой гражданской войны в том, что она односторонняя: завоевательные походы опричнины почти не встречают сопротивления;-война сводится к резне и погромам.
Остановимся на обстановке и деталях этой гражданской войны, как она рисуется современниками. За последние годы русская наука обогатилась новым источником по опричнине, только что найденными записками опричника Генриха Штадена. В общем, эти записки подтверждают давно известные — Таубе и Крузе — в том, что касается функционирования опричной системы. Штаден был одним из палачей русской земли, и его наивно-циничные повествования о собственных подвигах не могут вызвать подозрений в пристрастности.
По свидетельству этих лиц, земщина получила от государя приказ в деках между земскими и опричными решать в пользу последних: "Судите праведно, наши виноваты не были бы". Существовал ли или нет такой приказ, но так, очевидно, понимали дело в Москве и по всей России. Это была отмена правосудия для половины страны и узаконение разбоя для другой. "Тогда-то из-за этого приказа земские и пали духом. Любой из опричников мог, например, обвинить любого из земских в том, что этот должен ему будто бы некую сумму денег. И хотя бы до того опричник совсем не знал и не видел обвиняемого им земского, земский все же должен был уплатить опричнику, иначе его ежедневно били публично на торгу кнутом или батогами до тех пор, пока не заплатит". Сам Штаден рассказывает, как он применял эту систему вымогательства к своему врагу — немцу, к соседке-торговке, к зажиточному крестьянину. Способ, которым он разоряет женщину, является классическим, по описанию Таубе и Крузе. Его слуга отдает рубашку на хранение в соседний дом и подсовывает золоченый кубок. Потом, в присутствии целовальника, производится обыск, находят рубашку и тащат хозяйку в Судный двор. "Мне было стыдно, что я поклепал напрасно эту женщину: в земщине она была моей близкой соседкой; ее первый муж? был иконописец" (второй — торговец).