Святитель Иоанн Златоуст, собрание сочинений. Том шестой. Книга вторая

Именно, Бог Вышний открыл ему, что и Он Сам для мира хочет отдать Своего Единородного Сына, чтобы Бог вочеловечившийся спас от заблуждения род человеческий: это именно означало то, что вместо Исаака принесен был в жертву овен, ока­завшийся в кустах. Так как предстоявшее в будущем рождение (Сына Божия) от Святой Девы могло быть принято с недоверием людьми, не допускающими мысли, чтобы Дева, не познавшая мужа, могла носить во чреве Сына, то Бог из скалы произвел овна, чтобы — раз тотчас исполняется все, что требуется Его волей — было достоверно то, что должно было показаться невероятным. Итак, как здесь Слово послало овна, так в Деве Слово сделалось плотью; и как овен ви­сел, запутавшись в кустах, так Единородный был вознесен на крест. О нем ведь Исаия возглашал: как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен (Ис.53:7). И когда Господь говорил иудеям: Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой (Ин.16:8), очевидно, Он разумел день страдания, про­образованный жертвоприношением Исаака на святой горе. Бла­гословен Бог, прообразивший нам все дело спасения во свя­тых Писаниях и в воплощении Своем исполнивший все, что предсказали пророки, и затем восшедший во славе к Отцу Своему, чтобы на всяком месте мы поклонялись Отцу с Сы­ном и Святым Духом во веки. Аминь.

О том, что нужно удаляться от зрелищ,

что посетители их вовлекаются в грех прелюбодеяния и что они бывают причиной

несогласий и вражды, и об Аврааме

О том, что нужно удаляться от зрелищ. Златоуст, т.6, ч.2. О том, что нужно удаляться от зрелищ, что посетители их вовлекаются в грех прелюбодеяния и что они бывают причиной несогласий и вражды, и об Аврааме 1. Сегодня, я думаю, отсутствуют многие из тех, которые вчера оставили нас и устремились на беззаконные зрелища. Я хотел бы знать их точно, чтобы изгнать их из-под кровли храма, не для того, конечно, чтобы они навсегда остава­лись вне его, но чтобы по исправления возвратились сюда. Так и отцы нередко изгоняют своих провинившихся детей из сво­его дома и отлучают их от своей трапезы, не с тем, чтобы навсегда они лишались этого, но чтобы, сделавшись лучшими вследствие такого вразумления, они с подобающей честью и славой возвратились в отеческое наследие. Так поступают и пастухи: овец, покрытых коростой, они разлучают от здо­ровых, чтобы, когда болезнь пройдет, опять с безопасностью возвратить их к здоровым, но чтобы, пока они больны, бо­лезнь эта не перешла от них на все стадо. Поэтому-то и мы хотели бы знать тех. Впрочем, если мы не в состоянии раз­личить их чувственными очами, то слово наше во всяком случае опознает их и, оказав воздействие на их совесть, легко убедит их добровольно удалиться отсюда.

Оно внушит им, что в храме пребывает только тот, чья душа достойна возвещаемого здесь учения, тогда как тот, кто принимает участие в этом собрании, оставаясь верен своим дурным привязанностям, хотя бы телом и присутствовал здесь, из­вергается и удаляется отсюда гораздо дальше находящихся под отлучением и потому не имеющих возможности приступить к святой трапезе. В самом деле, те, будучи согласно боже­ственным законам отлучены и оставаясь вне, имеют все-таки благую надежду, и действительно, если захотят исправиться в своих прегрешениях, то при содействии Церкви, от которой они отпали, могут с чистою совестью опять возвратиться. А те, которые осквернили самих себя и должны приступить к трапезе не прежде, чем очистят себя от нечистоты греха, но по своему безстыдству теперь же являются сюда, те нано­сят себе более тяжкую рану. Ведь не так тяжел сам грех, как то безстыдство, которое является после греха, и то, что человек не хочет повиноваться наставлениям пасты­рей. Но чем, скажут, так провинились они, чтобы их изго­нять из-под этой священной сени? Какой же еще нужен тебе грех, когда они, заявивши себя явными прелюбодеями, сряду же с безстыдством, как бешеные псы, приступают к священ­ной трапезе? А если хочешь знать самый способ, каким они впали в прелюбодеяние, я отвечу тебе не своими словами, по словами Того, кто грядет судить всю нашу жизнь.

Всякий, го­ворит Он, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мф.5:28). Случайно встретившаяся на площади женщина, в обыкновенной одежде, часто своим видом вводит в соблазн того, кто заглядится на нее. А тут люди (смотрят на женщин) не просто и не случайно, но с таким усердием, что и Церковью пренебре­гают и, удалившись туда, проводят там целые дни, не от­рывая своих глаз от созерцания этих безчестных женщин. Как же могут они сказать, что смотрели не "с вожделе­нием", когда и развращенные слова, и блудные песни, и сладкие голоса, и подведенные глаза, и притирания на щеках, и одежда, особо устроенная, и вид, полный очарования, и многие другие чары, — (все направлено там к одной цели) обольщению и увлечению зрителей? Как не быть вожделению там, где и душевное расслабление, и великая рассеянность, где и самое место располагает к невоздержанию, и все, что слышится прежде и после, где чарует самая музыкальная мелодия — сви­релей, флейта, и тому подобных инструментов, трогающая до глубины сердца, где души сидящих преклоняются к козням блудниц и делаются легко уловимыми, удаляясь от Христа?

Ведь если нередко и здесь, где псалмы, и молитвы, и слушание божественных слов, и страх Божий, и благочестивое настрое­ние, подобно коварному разбойнику, тайно вкрадывается вожде­ление, то как они, сидя в театре и ничего здравого не слыша и не видя, но предаваясь постыдной рассеянности и со всех сторон подвергаясь нападениям — и чрез уши, и чрез глаза, как могут они остаться недоступными этой постыдной страсти? А если не могут, то как могут быть свободны от обвинения в любодеянии? Не будучи же свободны от упрека в любо­деянии, как могут они без покаяния переступать этот свя­щенный порог и становиться участниками этого священного собрания? Поэтому-то я увещеваю и умоляю их — прежде очи­стить себя покаянием и исповедью и всеми другими средствами от греховного настроения, создавшегося под влиянием зре­лищ, и только тогда уже приступать к слушанию слова Божия. Ведь ясно, что это у нас не случайная ошибка, как это всякий увидит и из представленных примеров. Если какой-нибудь слуга в ящик, где лежат дорогие и нарядные го­сподские одежды, положит свою рабскую одежду, всю в грязи и насекомых, то, скажи мне, снесешь ли ты с кротостью та­кую дерзость? Или, если кто-либо в золотой сосуд, обыкновенно и постоянно вмещающий благовония, влил бы грязную и во­нючую жидкость, не наказал ли бы ты такого неосторожного даже ударами? Что же —

В твоей душе еще звучит ее голос, живы ее вид, взгляд, движения и все при­манки блуда, — и дома ни на что не хочется смотреть. Да что го­ворить о жене и доме? На самую Церковь ты смотришь с не­удовольствием, а речи о целомудрии и скромности выслуши­ваешь с отвращением. В самом деле, ведь они являются для тебя уже не наставлением, а обвинением, и вдаваясь мало-помалу в отчаяние, ты, наконец, совсем отрываешься от этих общеполезных наставлений. Поэтому всех вас я умоляю — и самим избегать посещения дурных зрелищ и отвлекать от них тех, которые ими увлекаются. Все, что там совер­шается, не приносит пользы душе, но пагубу и наказание. Что за польза в этом преходящем удовольствии, когда из него рож­дается постоянное огорчение, когда, уязвляемый страстью и днем и ночью, ты ко всему чувствуешь раздражение и нетерпимость. В самом деле, вникни в себя, каков ты в тот день, когда бываешь в Церкви, и каков в тот, когда созерцаешь зрелища, сравни оба эти дня — и тогда ты не будешь нуждаться в наших наставлениях. Сравнение этих двух дней достаточно покажет тебе размеры и того добра, какое ты получаешь здесь, и того зла, какое получаешь там. Я говорил уже об этом вашей любви, но и впредь никогда не перестану говорить об этом. Больных такого рода недугом мы будем поддержи­вать, а здоровых подкрепим. Слово об этом тем и другим принесет пользу: одним — чтобы отстать, другим — чтобы не упасть.

Но так как и в обличении подобных вещей нужно соблюдать меру, то, покончив на этом свои увещания, остаток беседы посвятим исполнению данного, вам прежде обещания, возвратившись опять к отцу нашему Аврааму. У художников есть такой обычай, что когда они хотят написать чье-нибудь точное изображение, то и день, и два, и три усаживают пред собою тех, с кого хотят писать, чтобы путем постоянного наблю­дения удачнее схватить черты подлинника. Так как и нам предстоит теперь живописать не отпечаток телесного образа, но красоту души и духовное благообразие, расцвет добродетелей праведника, его кротость, великодушие и все другие его добро­детели, то нужно больше посвятить этому времени, чтобы пу­тем постоянного изощрения слова достигнуть большей вер­ности в воспроизведении его образа. Ведь если телесные об­разы доставляют некоторое удовольствие зрителям, то тем более — изображения души; притом, тех нельзя видеть везде, но необходимо постоянно обращаться в определенное место, а эти, где бы ты ни захотел воспроизвести пред своим взором, ничто тебе не помешает. Запечатлев такой образ в глу­бине своего сердца, ты, где бы ни был, постоянно можешь со­зерцать его, и это созерцание принесет тебе великую пользу.