Страница 98 из 146
Кто не впал бы в уныние, когда, обещав прекратить столь великия бедствия, после обещания сам же увидел прибавление других, еще более тяжкий бедствий? Моисей унывал, как естественно унывать тому, кто слышит и видит подобное; однако он не упал под тяжестью этой скорби, но остался непреклонным, хотя события не только не соответствовали, а даже противоречили его обещаниям. Обратившись к Богу и говоря об этом, он много плакал и сказал: Господи почто озлобил еси люди Твоя? И вскую послал еси мя? И отнележе внидох к фараону, глаголати Твоим именем, он озлоби люди сия и не избавил еси людей Твоих (Исх. V, 22,23). Пролив слезы и снова услышав от Бога такое же повеление, какое и прежде, он опять возвещает об этом израильтянам, но они не внимают ему, потому что души их были угнетены скорбию и унынием. И не послушаша, говорится в Писании, Моисея от малодушия и от дел жестоких (VI, 9). А это не мало огорчало его. Когда же последовали чудеса, и фараон многократно смеялся над ним, он и эти насмешки перенес мужественно. Когда наконец вышел он из Египта и вместе с иудеями стал уже надеяться на освобождение, то не успел еще вполне отдохнуть, как объял его прежний или даже гораздо больший страх.
Не прошло и трех дней, как израильтяне увидели пред собою варваров вооруженными, и испытали тоже что испытывают какие-нибудь беглые рабы, когда на чужбине внезапно окажутся пред глазами своих господ, или что испытали бы сами они, если бы случилось им в приятном сновидении увидеть себя на свободе, а пробудившись опять оказаться в Египте и в тех же самых бедствиях. Впрочем я не знаю, что можно назвать сновидением их, три ли дня свободы, или представившееся им теперь страшное и ужасное зрелище: такая мгла уныния покрыла взоры всех их. А Моисей объят был еще большим мраком: он боялся не египтян только, как прочие израильтяне, но и последних вместе с первыми. Те и другие теперь смотрели на него, как на обманщика и обольстителя, одни - с насмешками и готовностию сделать нападение, а другие - с озлоблением и печалию. Впрочем, для чего по догадкам судить об унынии этого мужа, когда скорбь его можно вполне понять из слов нисшедших свыше? Когда он молчал и не дерзал даже отверзть уста, Бог говорит ему: что вопиеши ко мне (Исх. XIV, 15)? - одним этим словом объясняя нам смущение души его.3. Когда прошел и этот страх, тогда опять поднялись еще большия беды. Предводимые Моисеем и получившие чрез него множество благ в продолжение всего пути поступали с ним хуже египтян и фараона.
Во-первых, они поступали с великою дерзостью, требуя от него мяса египетскаго: не благодарили за настоящее, но хотели прежняго; это было всего тяжелее.
Не так огорчало его то, что его оскорбляют, как то, что они - оскорбители. Преступно и то, что они были неблагодарны прежде ниспослания чудесной пищи; но они и среди чудес оказывали свое нечестие, беззаконие и жадность при собирании пищи и пройдя немного вперед, опять роптали, опять выражали недовольство благодеяниями Божиими; и при каждом таком случае блаженный сокрушался и скорбел более самих грешивших. Так, когда они сделали тельца, то сами они играли и веселились, а Моисей сетовал и скорбел, на себя самого призывал страшное проклятие, и однако ничто не могло заставить его подавить в себе сострадание к ним.
Но что, скажи, сделал он для этого? Самый способ врачевания, хотя и помог делу, однако был исполнен многих слез; и не бывало такого каменнаго человека, который нисколько не страдал бы при виде, как его братья и сродники побивали друг друга, подвергнув этому прискорбному избиению до трех тысяч человек (Исх. XXXII, 28). И мы, когда застаем детей своих за каким-нибудь худым делом, конечно наказываем и сечем их, но делаем это не без сожаления, а напротив скорбим не меньше самих терпящих наказание.4. Во время тогдашней великой скорби Моисея и ополчения (евреев), постигла их еще новая печаль. Бог угрожал, что сам Он уже не будет предводительствовать ими, но оставит их и предводительство ими передаст ангелу; это для Моисея было всего невыносимее. Послушай, что говорит он к Богу: аще сам Ты не идеши со мною, да не изведеши мя отсюду (Исх. XXXIII, 15). Видишь ли, как страх сменялся страхом и печаль печалию? Но бедствие не остановилось и на этом: когда Моисей преклонил Бога, и Человеколюбец умилостивился и даровал благодать, - евреи опять повергли Моисея в новыя скорби, прогневляя умилосердившагося Бога и подвергая самих себя крайним несчастиям. После многоплачевнаго избиения, они опять так разгневали Бога, что вызвали на себя огонь, который истребил бы почти всех их, если бы и при этом Бог не оказал великаго человеколюбия.
А Моисею при всем этом приходилось испытывать двоякую печаль - и от того, что израильтяне погибали, и от того, что оставшиеся в живых не исправлялись и не получали никакой пользы от гибели братьев. Избиение еще не кончилось, а оставшиеся в живых вспомнили уже о луке и, не довольствуясь тем, что у них было, говорили: кто ны напитает мясы? Помянухом рыбы, яже ядохом в Египте, и огурцы и дыни, лук, и червленный лук и чеснок. Ныне же душа наша изсохла, ничтоже точию манна пред очима нашима (Числ. XI, 6). Тогда Моисей, уже не перенося их неблагодарности и изнемогши от скорби, отказывается от начальства и желает себе смерти вместо такой горькой жизни. Выслушай собственным слова его: и рече Моисей, говорится в Писании, ко Господу: вскую озлобил еси раба Твоего? И почто не обретох благодати пред Тобою, еже возложити устремление людей сих на мя? Еда аз во утробе зачах вся люди сия? Или аз родих я? яко глаголеши ми: возми их в недра твоя, якоже доилица носит доимыя, в землю, еюже клялся еси отцем их. Откуды мне мяса дати всем людем сим? Яко плачут на мя глаголюще: даждь нам мяса, да ядим. Не возмогу аз един водити людей сих, яко тяжко мне есть слово сие. Аще же тако Ты (не) твориши мне, то убий мя убиением, аще обретох благодать пред Тобою (Числ. XI, 11).
Это говорил тот, кто некогда сказал: и ныне убо, аще оставиши им грех их, остави; аще же ни, изглади мя из книги Своея, в нюже вписал еси (Исх. XXXII, 32). Так изменила его печаль! Тоже часто бывает и с родителями, когда они огорчены поступками детей. Впрочем Моисей, и после этих слов, не перестал сострадать израильтянам, как видно из того, что сделал он впоследствии. Когда, после покушения их умертвить соглядатаев и забросать его камнями, он спасся от рук их, то опять обратился к молитве за них и умолял Бога быть милостивым к тем, которые хотели умертвить его (Числ. XIV, 10-20); так любовь его была сильнее даже естественной привязанности! Потом, когда соглядатаи умерли и не прошло еще время бывшаго плача, израильтяне опять причинили ему новую печаль, во-первых тем, что не послушались его запрещения воевать, и во-вторых тем, что были поражены амаликитянами (ст. 41-45); и еще прежде этой войны многие погибли от жадности и объядения (Числ. XI, 33). Уби, говорится в Писании, множайшия их, еще брашну сущу во устех их (Псал. XXXVII, 30, 31).
Когда же иудеи победили хананеев и сделали длинный обход, то опять возроптали и опять стали гибнуть, не от болезни, как раньше, и не от огня и разсевшейся земли, как прежде, но от укушения ядовитых змей, которыя погубили бы всех их, если бы опять Моисей не предстал Богу и не умолил Его. Когда же они избавились и от этой гибели и избегли проклятий волхва, то опять устремились в самыя гибельныя пропасти: после благословений Валаамовых, или, лучше сказать, Божиих (ибо слова Валаама зависели не от его воли, но от действовавшей в нем силы), они стали прелюбодействовать с дочерьми иноплеменников и служить Веельфегору. Моисей, видя такой стыд и позор, опять повелел им умерщвлять друг друга, сказав: избийте кийждо ужика своего, служившаго Веельфегору (Числ. XXV, 5), подобно тому, как при ране телесной, которая не заживает после многократных вскрытий и прижиганий, приказывают снова резать и прижигать и то, что осталось. Впрочем, слыша об этих трудностях, не думай, будто оне только и были; я еще опустил не мало из упомянутых (в Писании): войны, сопротивления врагов, длинныя путешествия, оскорбление от сестры, ея наказание, о котором в особенности сетовал кротчайший Моисей; но хотя бы я тщательно собрал все, и тогда описанное не составило бы тысячной части того, что было на деле.