Страница 94 из 146
По всем этим причинам сначала он отказывал и говорил, что не даст Вениамина; когда же наступил сильный голод и почувствовалась большая крайность, тогда он, хотя и очень сетовал, говоря: почто зло сотвористе ми, поведавше мужу, яко есть вам брат (Быт. XLIII, 6); - хотя и тягчайшим образом страдал, произнося горестныя слова: Иосифа несть, Симеона несть, и Вениамина ли поймете? На мя быша сия вся (Быт. XLII, 36); - хотя и плакал о том, что после Иосифа и Симеона хотели отнять у него и Вениамина, и объявлял, что он скорее перетерпит все, чем отпустит этого сына, однако наконец был побежден, и сам своими руками отдал его, сказав: и брата своего поймите: и возставше, идите к мужу. Бог же мой да даст вам благодать пред мужем и отпустит брата вашего единаго и Вениамина: аз же якоже обезчадех, обезчадех (Быт. XLIII, 13,14). Так сильно одолевали Иакова его многочисленныя бедствия, что хотя внутренности его терзались и число детей его мало-по-малу сокращалось, но он переносил все, по чрезмерности (новых) еще больших бедствий; ибо объяла его еще большая скорбь о Симеоне и Вениамине, чем скорбь об Иосифе. Так несчастие, которое поправить нет надежды, хотя причиняет нам сильныя скорби, но скоро и забывается, повергая душу в безнадежность; а когда оно еще висит над нами, тогда не дает душе успокоиться неизвестностью будущаго постоянно усиливая и обновляя в нас томление.
Это всякий может хорошо узнать от блаженнаго Давида, который плакал о сыне, пока он был еще жив, а когда он умер, то Давид перестал скорбеть; и когда слуги недоумевали и спрашивали его о причине, то он высказал ту же мысль, какую и теперь (2 Цар. XII, 15 и дал.). Так естественно и Иаков больше опасался и страшился за Симеона и Вениамина. Потом вожделенное свидание и лицезрение Иосифа доставило ему отраду. Но что пользы в том? Как членам, сильно обожженным огнем, сколько ни охлаждай их, ничто не приносит пользы; так и душу Иакова, угнетенную скорбями и сильно опаленную пламенем печали, ничто не могло оживить, особенно в такия лета, когда чувства уже не бывают бодры. Это говорил и Верзеллий, извиняясь пред Давидом: колицы дни лет жития моего, яко да взыду с царем во Иерусалим? Сын осмидесяти лет аз днесь есмь: еда разумею посреде блага и посреде лукава? Или уразумеет еще раб твой, еже ям, или еже пию, или услышу глас еще поющих и воспевающих? И вскую еще будет раб твой в тягость господину моему царю (2 Цар. XIX, 34, 35)? Впрочем для чего объяснять это примерами других, когда можно то же услышать от самого страдальца? После свидания с сыном Иаков, на вопрос фараона о жизни его, сказал: малы и злы быша дние лет жития моего, и не достигоша во дни лет жития отец моих (Быт. XLVII, 9). Так живо было всегда в душе его воспоминание о прошедшем!12.
А этот его знаменитый и славный сын, Иосиф, кого не превзошел своими несчастиями? Против отца его злоумышлял только один брат, а против него очень многие; тот в продолжение всего первого возраста воспитывался среди великаго довольства и спокойствия, а этот на чужбине и еще в отрочестве принужден был нести тягости путешествия. У Иакова была мать, которая охраняла его от злоумышлений, а Иосиф еще в юности, когда особенно нуждался в матери, был лишен ея помощи. Притом Исав опечалил Иакова только угрозою, а братья Иосифа привели свой умысел в исполнение, и прежде этого умысла постоянно ненавидели его и клеветали на него; а что может быть тягостнее, как иметь врагами своих близких? Они же и клевету нанесоша на него злу, и видевше, яко любит его отец паче всех сынов своих, возненавидеша его и не можаху глаголати к нему ничтоже мирно (Быт. XXXVII, 2, 4). В сравнении с этим, я не назвал бы столь же великим бедствием пребывание его ни под властию купцов, ни под властию евнуха, потому что эти обходились с ним гораздо человеколюбивее, нежели братья. Впрочем, и после этого буря несчастий не сделалась тише, но наступило еще сильнейшее волнение, которое едва не потопило его. Может быть, кто-либо подумает, что я буду теперь говорить о злом умысле госпожи; но прежде этой бури я скажу о другой, более жестокой.
Конечно тяжко, по-истине тяжко быть оклеветанным в таком преступлении, подвергнуться осуждению и жить столь долго в темнице - юноше свободному, благородному, и не испытавшему такого бедствия; но гораздо тяжелее всего этого, я думаю, была для него буря, зависевшая от его юношескаго возраста. Если бы он отверг любовь госпожи своей, нисколько не волнуясь похотию, я не стал бы превозносить его и удивляться ему, последуя учению Христа; Христос говорит, что не скопцы от природы, но сделавшие сами себя скопцами удостаиваются царствия небеснаго (Матф. XIX, 12); а если бы этого не было, то какую победу одержал бы Иосиф? Против кого сражаясь, получил бы он венец? Кого преодолевши, был бы провозглашен победителем, если бы никто не боролся с ним и не усиливался низвергнуть его? Мы не превозносим целомудрия тех, которые не совокупляются с бессловесными, потому что и в природе нет стремления к такому смешению. Так, если бы и блаженнаго Иосифа не волновал этот пламень, почему мы стали бы превозносить его целомудрие? Но если безстыдная женщина увлекала юношу тогда, когда этот пламень поднимается гораздо сильнее, чем в другие возрасты (ему был тогда двадцатый год)
Он мог бы, если бы захотел, говорить с нею и оскорбительнее и смелее, потому что она, из любви, легко перенесла бы все; но он ничего такого и не сказал и не подумал; но, высказав благочестивыя мысли и только то, чем надеялся образумить ее, больше ничего не прибавил. Вот, сказал он, господин мой не весть мене ради ничтоже в дому своем, и вся, елика суть ему, вдаде в руце мои. И ничто есть выше мене в дому сем, ниже изъято бысть от мене что либо, кроме тебе, понеже ты жена ему еси; и како сотворю глагол злый сей, и согрешу пред Богом (Быт. XXXIX, 8, 9)? И при такой скромности, после такого опыта целомудрия, он был оклеветан, и Бог попустил это! Он был связан и при этом не обличил женщины в злом умысле и несправедливой клевете; ему еще большия предстояли награды и блистательнейшие венцы, потому и после освобождения царских рабов он еще оставался в темнице. Не говори мне о человеколюбии темничнаго стража; но вникни в слова самого (Иосифа), и увидишь скорбь души его. Истолковав сон, он говорил виночерпию: но помяни мя тобою, егда благо ти будет; и сотвориши надо мною милость; и да помянеши о мне фараону и изведеши мя от твердыни сея: яко татьбою украден бых из земли Еврейския, и зде ничто зло сотворих, но ввергоша мя в дом рва сего (Быт. XL, 14,15).
Если он легко переносил самое заключение, то сожительство с такими людьми, - гробокопателями, ворами, отцеубийцами, прелюбодеями, убийцами (ибо вообще такими и подобными людьми было наполнено это жилище), - для него было тягостнее всего. И не это одно печалило и огорчало его, но и то, что он видел много томившихся там невинно и напрасно. Между тем раб, на что и ты теперь жалуешься, избавлялся от уз, а свободный продолжал томиться. Если же кто станет говорить о последующем величии Иосифа, тот опять напомнит мне о множестве забот, безсонных ночей и безчисленных занятий, которыя вообще не очень приятны для любящих тихую и спокойную жизнь. Кроме того, хотя с упомянутыми святыми и случалось нечто приятное, но тогда еще не было открыто им ни царство небесное, ни обетование будущих благ. А теперь, когда предстоит столько благ и для всех это ясно, кто, скажи мне, станет советовать, если в настоящей жизни не будет наслаждаться ничем приятным, и даже вообще считать что-нибудь из здешняго приятным, зная о будущих благах? Что было бы ниже такой души, которая, надеясь по прошествии малага времени переселиться на небо, искала бы здешних удобств и благополучия, нисколько не отличающихся от тени? Суета суетствий, говорит Соломон, и всяческая суета (Еккл. I, 2).
Если же тот, кто больше всех людей испытал удовольствия жизни, произнес о них такой приговор, то гораздо более должно так чувствовать и мыслить нам, у которых нет ничего общаго с землею, которые вписаны в горний град и получили повеление обращаться туда всем умом своим. Т.е. двух сыновей фивскаго царя Эдипа, которых действия драматически изображены в трагедиях Эсхила и Софокла ^ Горго или Горгона - баснословное чудовище, представляемое греческими поэтами с головою, покрытою змеями вместо волос, и приводившее в окаменение всякаго, кто видел ее ^
К тому же Стагирию об унынии. Слово третье