Святитель Иоанн Златоуст, собрание сочинений. Том девятый. Книга первая.

Тем осо­бенно и сильно оправдание, чтобы не убегать от обвинителей, но быть готову отвечать всем. "О воскресении мертвых", говорит, "я ныне судим вами". Не сказал ничего такого, о чем мог бы сказать по справедливости, т.е. что они клеветали, задержали его, строили ему ковы (все это говорится о них [писателем], а сам Павел, не смотря и на опасность, не говорит); но умал­чивает, и только оправдывается, хотя мог бы сказать многое. А что он пришел со столь большим отрядом, это сделало его известным и в Кесарии. "Нашли меня", говорит, "очистившегося в храме". Как же он осквернил ее? Невозможно было одному и тому же очищаться и молиться, и в то же время придти и осквернить. И то служит доказательством его спра­ведливости, что он не многословен; это нравится и судии; мне кажется, что для него он и сокращает свои оправдания. Но обратимся к вышесказанному. Наперед долго говорил Тер­тулл; заметив, что он сокращает речь, он не сказал: по­слушай, как было дело, но: "чтобы много не утруждать тебя, прошу тебя выслушать нас кратко, со свойственным тебе снисхождением". Употребляет такое выражение, вероятно, из лести; впрочем, действительно, это знак скром­ности, когда кто, имея сказать многое, но не желая беспокоить (другого), говорит немного. "Найдя сего человека язвою общества, возбудителем мятежа", говорит, "который отважился даже осквернить храм" (в ц. сл. - пытался).

Следовательно, не осквернил. Но не сделал ли он этого в другом месте? Нет; иначе (обвинитель) сказал бы; между тем он говорит только: "который отважился даже", а каким образом, не прибавляет. Так он преувеличивает все, что относилось к Павлу; а что касалось их, смотри, как уменьшает. "Мы взяли его", говорит, "и хотели судить его по нашему закону. Но тысяченачальник Лисий, придя, с великим насилием взял его из рук наших". Этим выра­жает, что им прискорбно было идти в чужое судилище и что они не беспокоили бы его, если бы тысяченачальник не прину­дил их к тому и не отнял у них этого мужа, что не сле­довало ему делать; обида была нанесена, говорит, нам; потому и суд над ним должен был производиться у нас. А что это так, видно из следующего: "с великим насилием". "Ты можешь сам, разобрав, узнать от него о всем". Не смеет прямо обви­нить, потому что (Феликс) был человек снисходительный; но и не без цели делает такой переход. Желая опять показать, что он не лжет, предоставляет обвинять себя самому Павлу. "От него", говорит, "ты можешь сам, разобрав, узнать". Затем выступают и свидетели сказанного. "И Иудеи подтвердили, сказав, что это так". Обвинители сами и сви­детельствуют и обвиняют. Но Павел отвечает: "зная, что ты многие годы справедливо судишь". Следовательно, он не ино­странец, не чужой, не нововводитель, если уже много лет знает судию.

Не напрасно прибавляет: "справедливо", но чтобы тот не смотрел ни на первосвященника, ни на народ, ни на обви­нителя. Смотри, как он воздерживается от укоризны, хотя она и нужна была. "Веруя", говорит, "всему, написанному в законе". Этим выражает, что ни один человек, верующий в будущее воскресение, которое и они сами принимают, никогда не может сделать того (в чем обвиняют его). Не сказал, что они веруют в писания пророков (потому что они не веровали), но что он верует всему, а не они. Как же так? Долго было бы теперь говорить об этом. Столько высказал Павел, и не упо­мянул о Христе. Но словом: "веруя" он указывает и на Христа, а останавливается более на учении о воскресении, которое также и ими было принимаемо и отклоняло от него подозрения во вся­ком возмущении. Затем следует причина его прибытия. "Я пришел", говорит, "чтобы доставить милостыню народу моему и приношения", и притом, "после многих лет". Как же он мог возмущать тех, кому желая доставить милостыню совершил столь далекий путь? "Не с народом", говорит, "и не с шумом". Везде опровер­гает мысль о возмущении. Хорошо ссылается и на обвинителей из Азии, говоря: "это были некоторые Асийские Иудеи, которым надлежало бы предстать пред тебя и обвинять меня, если что имеют против меня". Так он был уверен в своей чистоте от возводимых на него обвинений, что сам вызывает обви­нителей.

Не отвергает обвинителей не только азийских, но и Иерусалимских; вызывает и этих, прибавляя: "или пусть сии самые скажут". С самого начала они восстали на него за то, что он проповедовал воскресение. Потому хорошо он указывает на это; доказав это, он легко мог перейти к учению и о Хри­сте, о том, что Он воскрес. "Какую", говорит, "нашли они во мне неправду, когда я стоял перед синедрионом". "Перед синедрионом", говорит, вы­ражая, что они ничего не нашли в нем, допрашивая его не наедине, но в большом собрании, и при тщательном иссле­довании. 3. А что это справедливо, свидетелями тому служат сами обвинители. Потому он и говорит: "посему и сам подвизаюсь всегда иметь непорочную совесть пред Богом и людьми". Совер­шенная добродетель бывает тогда, когда мы и людям не по­даем повода (ко греху) и пред Богом стараемся быть без­укоризненными. "Громко произнес я", говорит, "стоя между ними". Словом: "громко" показывает их насилие, и как бы так говорит: они не могут сказать: ты делал это под предлогом милостыни, – потому что я делал это "не с народом и не с шумом"; при­том и при исследовании дела ничего более не найдено. Видишь ли кротость его в опасностях? Видишь ли язык благоглаго­ливый?

Он старается оправданием своим только защитить себя, а не обвинять их, если не вынужден к тому необходи­мостью, подобно как и Христос говорил: "во Мне беса нет; но Я чту Отца Моего, а вы бесчестите Меня" (Ин.8:49). Будем не подражать ему и мы, так как и он подражал Христу. Если он не говорил ничего оскорбительного тем, которые хотели погубить и умертвить его, то какого прощения достойны будем мы, которые во вражде и ссорах бываем подобны диким зве­рям, называем врагов наших злодеями, проклятыми? Про­стительно ли даже, что мы имеем врагов? Разве ты не знаешь, что воздающий честь (другому) воздает честь самому себе? А мы бесчестим самих себя. Ты обвиняешь другого, что он оскор­бил тебя; но для чего сам подпадаешь обвинению? Для чего сам наносишь себе рану? Будь бесстрастен, будь неуязвим, – желая уязвить другого, не причиняй зла самому себе. Не до­вольно нам других душевных тревог, возбуждающихся без всякой причины, как-то: неуместных пожеланий, огорчений, се­тований и тому подобного; надобно еще умножить их новыми. Но как можно, скажешь, терпеть, когда меня оскорбляют? А как невозможно, скажи мне? Разве слова наносят нам ра­ны? Или (делают) шрамы на теле? Какой же нам от них вред? Нет, если захотим, мы можем терпеть. Положим се­бе законом не оскорбляться, и перенесем.

Скажем самим себе: это происходит не от вражды, а от слабости; и точно это происходит от слабости: когда нет мысли о вражде или злонамеренности, тогда оскорбляемый, хотя бы потерпел тысячи оскорблений, имеет желание удержаться. Если мы будем пред­ставлять только это, т.е. что это происходит от слабости, то перенесем все, оскорбителю простим и сами постараемся не предаваться тому же. После этого я спрошу всех вас присут­ствующих: можете ли вы, если захотите, быть так любомудрыми, чтобы терпеть оскорбления? Думаю, что скажете: да. Так, оскор­бляющий наносит тебе оскорбления невольно и не по своему желанию, но по принуждению страсти; удержись же. Не видишь ли беснующихся? Как он (беснующийся) подвергается этому не столько от вражды, сколько от слабости, так и в нас огор­чение происходит не столько от свойства оскорблений, сколько от нас самих. Почему, в самом деле, мы переносим те же самые оскорбления от беснующихся? Мы переносим так­же, когда оскорбляющее или наши друзья, или высшие. Не без­рассудно ли в этих трех случаях, т.е. от друзей, от бес­нующихся и от высших переносить оскорбления, а от равных и низших не переносить? Я многократно говорил, что это лишь мгновенный порыв: воздержимся немного, и пройдет все. Чем более кто оскорбляет, тем более он слаб. Знаешь ли, когда надобно оскорбляться? Когда оскорбляемый нами молчит; тогда он силен, а мы слабы.

Если же бывает напротив, то нуж­но даже радоваться; тогда ты достоин венца, достоин провоз­глашения. Не выходя на место борьбы, не подвергаясь неприят­ным действиям солнца, жара и пыли, не сходясь и не схватываясь с противником, но только пожелав, сидя или стоя, ты можешь получить великий венец, и не просто великий, но гораздо больший, чем те (борцы): не все ведь равно – низверг­нуть противоборствующего врага, или притупить стрелы гнева. Ты победил не схватываясь с противником, низложил воз­буждавшуюся в тебе страсть, умертвив свирепого зверя, обуз­дал неистовый порыв, как доблестный пастырь, тогда как предстояла тебе внутренняя брань, домашняя война. Как враги, обложившие город и осаждающие его извне, когда возбуждают в нем междоусобную брань, тогда и одерживают победу. Так и оскорбляющий, если не возбудит в нас самих страсти, не в состоянии будет преодолеть нас; если мы сами не воспла­менимся, то он не будет иметь никакой силы. Пусть же искра гнева хранится в нас и воспламеняется лишь благовременно, не против нас самих, не для того, чтобы причинить нам множество зол. Не видите ли, как в домах огонь содержит­ся в определенном месте, а не разбрасывается всюду, ни на сено, ни на одежды, и куда случится, чтобы он не воспламе­нился от дуновения ветра.