Святитель Иоанн Златоуст, собрание сочинений. Том девятый. Книга первая.

И прежде они удаляли его, чтобы ему не было нанесено смертельного удара, (Деян.17:15), и теперь удержали, хотя и слышали, что ему еще должно видеть Рим. Предусмотрительно он предсказал им об этом, чтобы они не смущались такими событиями. Но они не хотели, чтобы он потерпел что-нибудь. "Также и некоторые", го­ворит (писатель), "из Асийских начальников, будучи друзьями его, послав к нему, просили не показываться на зрелище". Зная его ревность, они умоляли: так любили его все верные! Для чего, скажешь, Александр хотел говорить речь? Разве и он был обвиняем? Для того, чтобы найти случай все рассеять и угасить ярость народа. Видишь ли, как велико было неистовство? Хорошо и вразумительно гово­рит книжник: "какой человек не знает" Ефесский град? Говорит о том, за что они опасались; как бы так говорит: разве вы не почитаете этой богини? Не сказал: кто не знает Артемиды? – но: "город Ефес", желая угодить им. "Если же в этом нет спора, то надобно вам быть спокойными и не поступать опрометчиво". Здесь уже укоряет их и как бы так гово­рит: чего вы ищете, как будто это неизвестно? Очевидно, что оскорбление касается богини. Благочестие они желали сделать предлогом для своей выгоды. Потому он незаметным обра­зом укоряет их и показывает, что они собрались безрассуд­но. "И не поступать", говорит, "опрометчиво". Этими словами вы­ражает, что они поступили необдуманно.

"Если же Димитрий и другие с ним художники имеют жалобу на кого-нибудь, то есть судебные собрания и есть проконсулы". И здесь уко­ряет их и показывает, что из-за частных несогласий не сле­довало делать общего собрания. "Ибо мы находимся в опасности", говорит, "за происшедшее ныне быть обвиненными в возмущении". Этим приводит их в великое недоумение. "Так как нет никакой причины", говорит, "которою мы могли бы оправдать такое сборище". Смотри, как благоразумно, как мудро говорят неверные. Таким образом, он укротил ярость их; как легко она возбуждается, так легко и укрощается. "Сказав это, он распустил собрание", говорит (писатель). Видишь ли, как Бог попускает искушения, чтобы ими возбудить и пробудить учени­ков Своих и сделать их более твердыми? Итак, не будем падать духом во время искушений; Он сам подаст и облег­чение, чтобы мы могли их перенесть. Ничто так не содействует любви и общению, как скорбь: ничто так не соединяет и не связывает души верующих; ничто столько не способствует нам – учителям, чтобы слова наши выслушивались со вниманием. Слушатель благоденствую­щий бывает беспечен и нерадив и считает за беспокойство для себя слушать поучающего; а удрученный скорбью и страда­нием с великим усердием предается слушанию. У кого душа отягчена скорбью, тот везде ищет себе утешения от скорби, а слово доставляет не малое утешение. А что же, скажешь, иудеи?

Почему они, претерпевая бедствия, малодушествовали и не слу­шали? Потому, что они были иудеи, всегда слабые и жалкие; при­том их скорбь была очень велика, а мы говорим об уме­ренной. Смотри, они надеялись освободиться от угнетавших их бедствий и впадали в бедствия еще более тяжкие и бесчислен­ные; а это не мало поражает душу. Скорби удерживают нас от пристрастия к настоящему миру; мы благодушно ожидаем смерти и не бываем привязаны к благам телесным; а в том и состоит важнейшая часть любомудрия, чтобы не быть привязанным и пристрастным к настоящей жизни. Душа, удрученная скорбью, не заботится о многом; она желает только спокойствия и тишины; она хотела бы освободиться от настоя­щих (бедствий), и более ничего. Как тело утомленное и изну­ренное не способно ни предаваться наслаждениям, ни пресы­щаться, но имеет нужду в отдохновении и спокойствии, так и душа, удрученная множеством бедствий, ищет отдохновения и спокойствия. Душа, чуждая скорби, волнуется, мятется, надме­вается; напротив душа, чуждая удовольствий и ничем не рас­слабляемая, вся сосредоточивается в самой себе и не надме­вается; эта бывает мужественною, а та детски-слабою, эта – осно­вательною, а та – легкомысленною. Как что-нибудь легкое, упавши в воду, колеблется волнами, так и душа, предавшаяся вели­кой радости. От множества удовольствий у нас бывает и мно­жество грехов, что может видеть всякий.

Представим, если угодно, два дома, один наполненный отправляющими брачное пиршество, и другой – сетующими. Войдем мысленно в тот и другой и посмотрим, который из них лучше. Дом сетования окажется исполненным любомудрия, а дом брака – бесчиния; смотри, здесь в самом деле: нескромные речи, беспорядоч­ный смех, еще более беспорядочные движения, одежда и по­ходка, исполненные бесстыдства, действия, отличающиеся безу­мием и непристойностью; вообще здесь нет ничего, кроме смеш­ного и достойного осмеяния. Говорю не о браке, – да не будет! – но о том, что бывает на браке. Здесь низвращается природа человеческая; присутствующие обращаются из людей в бессло­весных животных; одни ржут, подобно коням, другие бьют ногами, подобно ослам, все в беспорядке, все в смятении; нет ничего благопристойного, ничего благородного; здесь ве­ликое торжество для диавола, – кимвалы, флейты, песни, исполнен­ные прелюбодеяния и разврата. Не так бывает в жилище сетования, – все там бывает благопристойно; там глубокое мол­чание, совершенная тишина, великое сокрушение; нет ничего не­пристойного, ничего бесчинного. Если же кто станет говорить, то все слова его звучат, как исполненные любомудрия; и, что достойно удивления, в таком случае бывают любомудрыми не только мужи, но и слуги и жены. Таково свойство скорби. Ста­раются утешить сетующего, высказывают множество мыслей, исполненных любомудрия.

Тотчас начинаются молитвы, чтобы скорбь не выходила из пределов; с готовностью утешают страждущих; исчисляют множество примеров подобных же сетующих. Ведь, что такое человек? Исследую нашу природу. 4. Что такое человек? При этом раскрываю его жизнь и ничтожество, вспоминаю о будущем, о суде. Каждый отхо­дит домой – с брака прискорбным, потому что сам он бывает в растроенном состоянии, а с сетования – радостным, потому что видит себя свободным от подобного бедствия и возвращается с душою, успокоившеюся от всякого неумерен­ного пожелания. Но что? Хочешь ли, сравним между собою тем­ницы и зрелища, (эти места) одно – сетования, другое – удоволь­ствия? Посмотрим, что происходит в каждом из них. Там (в темнице) великое любомудрие, потому что где скорбь, там непременно и любомудрие. Там человек, прежде богатый и надменный, не чуждается беседовать со всяким, кто к нему обращается; страх и скорбь, как бы какой сильнейший огонь, проникая его душу, смягчает ее грубость. Там он делается кротким и смиренным; там он постигает превратность жиз­ни и терпеливо переносит все. На зрелище же все напротив: здесь смех, бесстыдство, бесовское веселие, бесчиние, потеря времени, бесполезное употребление целых дней, возбуждение нечистых пожеланий, упражнение порочных похотей, школа прелюбодеяния, училище разврата, поощрение безнравственности, побуждения к смехотворству, примеры непристойности.

Не та­кова темница; там смирение, вразумление, упражнение в любо­мудрии, презрение житейских благ. Все (земное) попрано и пре­зрено, и страх бодрствует над человеком, как пестун над дитятей, направляя его ко всему должному. Но, если хо­чешь, посмотрим на те же места с другой стороны. Я желал бы, чтобы ты встретился с человеком, который идет со зре­лища, и с другим, который выходит из темницы: ты уви­дел бы, как душа первого возмущена, не спокойна, поистине точно связана, и как душа последнего спокойна, свободна, возвышенна. Тот идет со зрелища ослепленный видом тамош­них женщин, несет на себе оковы, которые тяжелее всяких железных, оковы тех мест, слов, действий. А выходящий из темницы, будучи свободен от всего этого, не чувствует и ничего прискорбного, сравнивая свое положение с положени­ем других. Он будет считать за счастье, что свободен от уз, пренебрежет человеческими делами, видя, как многие богатые впадают в несчастия и, будучи прежде в великой чести и силе, содержатся там, в заключении; если он испы­тывает какую-либо несправедливость, то он перенесет это терпеливо, потому что там много примеров и этого; будет вспоминать о будущем суде и содрогаться, видя настоящие места (заключения). И как заключенный в здешней темнице становится кротким ко всем, так и те, еще прежде суда, еще прежде будущего дня, станут кроткими и к жене и к де­тям, и к слугам.