Страница 11 из 27
Так как всем было известно, что муж сей преимущественно заботился о том, чтобы всегда подавать утешение нуждающимся: то два Еврея, имея ли в виду прибыль, или вознамерившись посмеяться над сим мужем, что его легко можно обмануть, стерегут его на возвратном пути; один из них, притворившись мертвым, лежал на краю дороги, растянувшись навзничь, другой же, будто бы в самом деле, оплакивая умершего, подражал воплю рыдающих и звал мимоидущего великого, говоря, что сей несчастный, пораженный внезапно смертью, лежит нагой и без приготовления к погребению.
И так просил сего великого мужа не пренебречь усопшего, но сжалившись хоть сколько-нибудь над бедностью, подать сколько возможно на прикрытие тела; сими и подобными словами упрашивал он. Сей ни мало не медля, бывшую на нем верхнюю одежду возложив на умершего, отправился в дальнейший путь. Когда, по удалении его, так дерзко наругавшиеся наг ним остались одни, обманщик, переменив притворный плач на смех, заставлял лежащего встать, хохоча и радуясь той прибыли которую доставил им обман.
Но тот оставался в одинаковом положении, ни сколько не слушая его слов. Когда он стал звать его более громким голосом и вместе с тем толкать его ногою, лежащий тем не менее ни голоса не слыхал, ни удара не чувствовал, но лежал протянувшись в одинаковом положении; потому что тотчас же, как была возложена на него одежда, в самом деле сделался мертв за то, что притворился им, чтоб обмануть оного великого, так что сей человек Божий не был обманут, но для какого употребления дал одежду, для того она и оказалась пригодною взявшим ее.
Если такое дело веры и силы сего великого мужа кажется жестоким, то никто не должен удивляться сему, имея в виду великого Петра. Ибо и он не одними только благодеяниями выказывал присущую ему силу, хромого от рождения являя народу бегающим и скачущим, или страдания больных исцеляя тенью своего тела, которую наводило на них солнце, отбрасывая оную, когда проходил Апостол, на противоположную (его телу)
сторону; но и Ананию, за то что он пренебрежительно относился к обитающей в Апостоле силе, наказывает смертно для того, думаю, чтобы страшная казнь его сделала всех, кто пренебрегал им в народе, благоразумнее, научив их сим страшным примером воздерживаться от подобных поступков. И так справедливо подражатель Петра, показав величию силы многими благодетельными чудесами, и покушавшегося употребить обман против Духа заставил высказать о себе истину.
Ибо истребителю лжи, думаю я, должно было даже ложь обманщика переменить на истину, дабы всем было явно, что все, что ни говорил сам оный великий, было истинно, и что от других принимал, как истину, то не было ложно. И так сии иудеи, сказанным образом посмеявшиеся, как казалось им, над силою великого, послужили в наставление для прочих, чтобы не покушаться обманывать тех, за которых сам Бог является обличителем дерзости.
После сего, когда было некоторое собрание под открытым небом в одном из мест этой страны, и все удивлялись его поучениям, один мальчик взывал к собравшимся, что учитель не от себя говорит это, но другой, стоящий близ него произносит слова. Когда, по распущении собрания, привели к нему мальчика, говорят, что великий сказал присутствующим, что отрок не свободен от (насилия)
демона, и тотчас же снявши с плеч своих омофор и приложив к дыханию своих уст возлагает таким образом на юношу. Когда это было сделано, юноша начал биться, кричать, бросаться на землю, метаться туда и сюда, словом, —испытывать все, чем страдают одержимые демонами. Когда потом святой возложил руку и прекратил его припадки, демон оставил юношу и он пришедши в прежнее состояние, уже не говорил более, что видит кого-то близ святого, говорящего вместе с ним.
И это также принадлежит к великим чудесам Григория, потому что совершает чудеса исцелений не каким либо изысканным способом искусством, но для прогнания бесов и исцеления телесных болезней достаточно было дыхания уст его, прилагаемого к больному чрез облачение. Впрочем излагать по порядку все чудеса его, потребовало бы длинного описания и слова, выходящего за пределы настоящего досуга; по сему упомянув еще об одном или двух чудесах, которые рассказывают о нем, ими закончу свое слово.
Когда божественная проповедь распространилась повсюду и все жители как города, так и окрестностей его, были обращены к благочестивому учению веры, жертвенники, капища и кумиры в них были разрушены; когда жизнь человеческая уже очистилась от идольских скверн, и угасло нечистое курение жертв, жертвенная кровь и нечистоты от заклания животных были смыты; когда все на всяком месте заботливо воздвигали молитвенные храмы во имя Христа: гнев и зависть пробуждаются в представителе Римской власти в здешнем месте, за то, что ложные отеческие обряды его презрены, а христианское таинственное учение умножается и церковь повсюду во вселенной распространяется, возрастая и увеличиваясь постоянно присоединяющимися к сему учению.
И так, возмечтав, что можно божественной силе противопоставить свою жестокость, остановить проповедь таинства, разрушить устроенные церкви и обратившихся к сему учению возвратить к служению идолам, —посылает к начальникам народов указ, угрожая страшными наказаниями, если они всякого рода истязаниями не станут мучить поклоняющихся имени Христову и страхом и силою сих истязаний (не станут)
опять приводить их к отеческому служению демонам. Как скоро объявлен был этот страшный и безбожный указ начальникам, поставленные для этого самого дела жестокими тиранами, повсюду в государстве разошлись по своим местам. Над жителями той провинции правителем был поставлен такой человек, который для исполнения злого намерения нисколько не нуждался в высочайшем повелении, будучи сам собою от природы кровожаден, жесток и ненавидя уверовавших Слову (Божию).
И так, он объявляет всенародно строгое приказание, что должны или отречься от веры, или подвергнуться всякого рода мучениям и смерти. И имеющие в руках своих дела общественные никакого другого дела ни общественного ни частного не производили и ни о чем не заботились, как о том только, чтоб преследовать и мучить твердо держащихся веры. Страшили не одни только угрозы на словах, но вместе с тем наводили всякого рода ужас различные орудия мучений, поражая людей страхом еще прежде самой казни: мечи, огонь, звери, ямы, орудия для вывертывания членов, раскаленные железные седалища, деревянные дыбы, на которых тела стоящих, растянутые, строгались страшными когтями, и другие бесчисленные орудия для многоразличных видов мучений были изобретаемы и придумываемы ими; и одно было стремление у всех, получивших такую власть,—никому в чрезмерной жестокости не оказаться снисходительнее другого.
И одни доносили, другие доказывали, иные отыскивали укрывающихся, некоторые преследовали бегущих, а иные, обращая взоры на имения верных, чтобы завладеть их имуществом, под видом благочестия, изгоняли держащихся веры. Всеобщее было смятение в народе и большое замешательство; потому что все подозрительно смотрели друг на друга; отцы не доверяли расположению детей при опасностях; дети не полагались на верность отеческого попечения, залогом которого служила природа; члены семейства, разделенного религиозными верованиями, враждовали друг против друга: сын язычник делался предателем верных родителей; отец, остающейся в неверии, был доносчиком на уверовавшего сына; брат по той же причине вооружался против природы, считая делом благочестивым предавать казни единокровного, если он держался благочестия.
От этого пустыни наполнились преследуемыми; дома опустели, лишившись жителей; многие общественные здания были назначены для заключения узников, потому что темницы не могли вместить в себе множества мучимых за веру; все площади и собрания, как общественные, так и частные, вместо обычного веселия разделяли таковые же бедствия; потому что и здесь одних тащили, других уводили; прочее же при этом зрелище или смеялись, или плакали.
Не было ни сострадания к младенцам, ни почтения к сединам, а уважение к добродетели и в ум не приходило враждовавшим против нее, но как во время пленения всякий возраст был выдаваем врагам веры; не делалось снисхождения к естественной слабости женского пола, чтобы изъять оный от таких мучений; один был закон жестокости для всех, подвергающий равному наказанию всякого, чуждающегося идолов, не различая пола и возраста.