Страница 41 из 46
Но скажи: не сам ли ты хвалил это прежде? Да и кто имел некогда силу на Соборах? Правда, что были Соборы, под чьим бы председательством они тогда ни были (повременю выговорить то, что приводит меня в стыд); но на них имели силу все, или, что то же самое, никто не имел силы, потому что многоначалие — тоже безначалие. А надо мной, к счастью, одерживала верх болезнь, которая нередко и подолгу держал а меня безвыходно дома. У меня перед глазами было одно — переселение из этой жизни, которое освобождало меня от всех бед. Поэтому, что представилось, то пусть и будет законом. Правда, что были на Соборе люди, которые насильно и с трудом, потому что было у них столько дерзновения, вошли в собрание, но им извинением служит неведение зла, они уловлены были двусмысленностью учений, проповедуемое открыто казалось им благочестивым, как порождение, вовсе не походившее на своих родителей. Но этот многочисленный сброд христопродавцев только тогда допущу на Собор, когда и грязь станут примешивать к благоуханию чистого мирра, потому что худое сообщается легче, нежели доброе. Им не понравился вводящий новых учений (так дерзкие называют благоразумных); но и они не понравились благоразумному. И вот Лот и патриарх Авраам идут, один в ту, а другой в противную сторону, чтоб не стесняться множеством своих имуществ.
Нужно ли говорить, сколько раз и какими словами искушали вы, любезнейшие, эту седину, то предлагая мне первенство, то, как искренние друзья, у искреннего друга Григория (увы, точно искренние, но в единодушии для худого) прося чего-нибудь, а именно содействия вам во всем? Как же во всем? Кому же пришла такая мысль, что склонит меня к чему-нибудь народная толпа, а не Божье Слово? Скорее реки потекут вверх и огонь примет направление противоположное обычному своему стремлению, нежели я изменю чему-либо в моем спасении.
С этого времени нога моя избегала ваших собраний; и это делалось явно, потому что переменил я дом, спасаясь из глубин Церкви, устраняясь от худых бесед и собраний. Впрочем, сколько сожалели о сем приверженные ко мне, особенно народ, не говорю уже о всех! В громких восклицаниях умоляли они, воздевая руки к Богу, заклиная, оплакивая меня, как уже умершего. Сколько терзаний! Сколько слез! Как и чьему сердцу можно было вынести сие? «И ты оставляешь нас, твой, как называл ты, колос, некогда тощий, а теперь уже налившийся и готовый к жатве. Оставляешь народ, недавно присоединенный к церкви, оставляешь тех, из которых одни стоят у дверей твоих и ждут, когда они будут открыты, другие введены уже тобой внутрь дома, а иные сами уловляют посторонних. И кому оставляешь? Кто воспитает твое рождение? Уважь труды свои, которыми изнурял себя, и остаток дыхания своего отдай нам и Богу. Пусть этот храм препроводит тебя из этой жизни!»
Таковы были удары, однако же я укрепился. Еще недолго, и вот Бог подает избавление. Ибо вдруг прибыли приглашенные содействовать утверждению мира; прибыли египетские и македонские делатели Божьих законов и таинств. Но они повеяли на меня чем-то западным и суровым. Против них выступил сонм высокомудрствующих с Востока. Те и другие сошлись между собой (скажу нечто в подражание трагикам), как вепри, остря друг на друга свирепые зубы и кося огненными очами. Коснувшись же многих вопросов, при чем руководились более раздражением, нежели разумом, и в моем деле усмотрели они нечто весьма горькое, когда стали перебирать законы давно уже не действующие, от которых всего более и явным образом я был свободен, и делали это не из вражды ко мне, не из желания скорее увидеть престол свободным для других, нет! Но, как, не скрываясь, уверяли меня в тайных со мной беседах, чтобы привести в затруднение возводивших меня на престол, находя для себя несносной их наглость, которую те проявляли и прежде и в новых делах. А я, сокрушенный бедствиями и болезнью, как связанный конь, не переставал между тем прядать мысленно ногами, жаловался на порабощение и стеснительность уз, изъявлял желание увидеть свои пажити и эту мою пустыню.
Когда же коснулись того, о чем сказал я, тотчас разорвал я узы и (хотя никогда, как очевидно, не уверяю в этом людей, зараженных любоначалием, однако ж сие справедливо) я с радостью ухватился за такой предлог.
Выбрав время, я вышел на середину и сказал следующее: «Вы, которых собрал Бог для совещания о делах богоугодных, вопрос обо мне почитайте второстепенным. Чем ни кончится мое дело, хотя осуждают меня напрасно, это не заслуживает внимания такого Собора. Устремите мысли свои к тому, что важнее, соединитесь, скрепите, наконец, взаимные узы любви. Долго ли будут смеяться над нами, как над людьми неукротимыми, которые научились одному только — дышать ссорами? Подайте с усердием друг другу руку общения. А я буду пророком Ионой, и хотя невиновен в буре, жертвую собой для спасения корабля. Возьмите и бросьте меня по жребию. Какой-нибудь гостеприимный кит в морских глубинах даст мне убежище. А вы с этой минуты положите начало своему единомыслию, потом простирайтесь и к прочему. Пусть место сие назовется местом пространства (Быт. 26, 22). Это и для меня обратится в славу. А если на мне остановитесь, то это будет для меня бесчестием. Даю закон стоять за законы. Держитесь такого образа мыслей, и ничто для вас не будет трудно. Я не радовался, когда восходил на престол, и теперь схожу с него добровольно. К тому убеждает меня и телесное мое состояние. Один за мной долг — смерть; все отдано Богу. Но забота моя единственно о Тебе, моя Троица! О, если б иметь Тебе защитником какой-нибудь язык благообученный, по крайней мере исполненный свободы и рвения! Прощайте и воспоминайте о трудах моих!»
Так сказал я; они уклонялись от решительного слова, а я оставил собрание и с радостью и с каким-то унынием. С радостью, что несколько прекратятся труды для меня, со скорбью, потому что не знал, что будет с народом, да и кто не сокрушается о сиротеющих детях? Таковы были мои чувства; известно же только им самим и Богу, не скрывали ли в себе чего-либо большего, кроме выказываемого, эти подводные утесы, эти засады в морских глубинах, эта гибель кораблей. Иные говорят и так, ноя смолчу. У меня нет времени распознавать хитросплетения злобы. Я упражняюсь в приобретении простоты сердечной, от которой зависит спасение. А спастись — единственное мое попечение. Впрочем, знаю, и знаю более, чем было бы нужно, что Собор тотчас почтил меня беспрекословным согласием. Так отечество вознаграждает друзей!
Даруй мне одно: дозволь несколько уступить зависти. Желаю чтить престолы, но только издали. Я изнемог, видя что меня ненавидят все, даже друзья, потому что не могу обращать взоров ни на что, кроме Бога. У них требуй вожделенного согласия; если не из страха Божия, и не из страха наказания, то, по крайней мере, из угождения тебе пусть сложат они оружие. Воздвигни себе победный памятник в этой бескровной битве, как воздвиг уже, сокрушив необузданную дерзость варваров. Требуй и этой (указал я на седину и одновременно на следы пота, пролитого мной для Бога), она не отказывается терпеть для пользы мира. Тебе известно, что ты возвел меня на престол против моей воли». Самодержец рукоплескал, когда я говорил сие, рукоплескали и другие. И я получаю просимое, правда, как говорят, с трудом, однако же получаю.
Что еще после этого заботит меня? Стараюсь убедить всех, чтоб приняли это равнодушно и из любви ко мне, и из раздражения против дурного поступка, нимало не задумывали какого-либо сопротивления. Я употреблял ласки, похвалы, рукоплескал людям злонамеренным; так действовал на служителей алтаря, на посторонних, на вождей стада, на тех, которые издавна принадлежали к Церкви и которые присоединились к ней недавно и не могли перенести, что лишают их пастыря; так действовал на епископов, которых крайне сие поразило, ибо многие, как только узнали о решении Собора, поспешно потекли вон, как стрелы молний, затыкали себе уши, всплескивали руками, не хотели даже и видеть, чтобы другой возведен был на мой престол.
Конец слову. Вот я, дышащий мертвец, вот я, побежденный и вместе с тем (не чудо ли?) увенчанный, взамен престола и пустой пышности стяжавший себе Бога и божественных друзей! Оскорбляйте меня, благодушествуйте, скачите, мудрецы, сложите песнь о моих несчастьях, пойте ее в собраниях, на пирах и в храмах, провозглашайте свою победу, как петухи, вытянувшись и высоко подняв голову, ударяйте локтями себе в бока среди безумцев! Один захотел, и все вы одержали победу. А если сам я хотел этого, то какая зависть — лишать меня и этой славы, хвастаясь, что свели с престола силой! Если же я не хотел, устыдитесь сделанного худо, вы, которые вчера возвели меня на престол, а ныне изгнали.